Я захлопываю рот. Я понимаю, что попала по больному. В самом деле — каково это? Мэл мог бы многое мне рассказать. Но спрашивать я не стану. Я смотрю, как он пытается не отставать. Костыль — слишком ненадежная вещь для пересеченной местности. А падать и ломать вторую ногу в планы Малкольма явно не входит. Я сбавляю шаг. Вокруг нас лают шакалы и кричат дикие птицы. Солнце уже идет к закату. Мы не взяли с собой ничего, кроме факелов и запасов провизии. Да и вода у нас заканчивается. Почти вся холодная вода, которая у нас была, ушла на то, чтобы смачивать ею бинты. Но я рада, что плечо Малкольма уже не так сильно болит.
Я вспоминаю его руки на своей спине…
— Знаешь, ты здесь не права, — начинает Мэл внезапно, поравнявшись со мной. — Ты не вправе винить себя за ту девчонку. Ее кровь была бы на тебе лишь в том случае, если бы ты осталась стоять и не бросилась бы к ней. Так — виновата только Анга. И ее приспешники.
— Ты правда так уверен? — спрашиваю я. — Или хочешь оградить меня от боли? Если второе, то не надо.
— Да, львица, я уверен, — отвечает он. — Ты не была бы виновата, если бы я умер от травм в твоем доме. Ты была бы виновата, если бы оставила меня в пустыне… Послушай, девочка, вина — это дурман. К ней слишком просто пристраститься.
Я молча слушаю его слова. Люблю, когда он говорит со мной вот так. Когда он признает, что мы похожи. Мы и вправду похожи — нашей болью, нашей виной, если уж на то пошло. Он виноват перед Сарциной и ребенком, я виновата перед братом и — возможно — перед Иокастой. Я все еще не могу принять его слов. Не могу привыкнуть, что виновным может быть кто-нибудь еще, а не я.
Мы уже на равнине. Скалы остаются сзади. Теперь, когда мы оставили их за спиной, они не кажутся такими большими и страшными. Я снова думаю о башнях Праотцов. Любая твердыня кажется несокрушимой, пока не начнешь взбираться на нее. Любой сильный человек кажется титаном, пока не покажешь ему свою собственную силу. Титанов нет. Есть только люди. Мы все здесь только люди. Только в некоторых — есть сияние.
Воздух искрит от напряжения. Мы идем уже не час и не два. Солнце клонится к закату, но закатное небо не такое, как обычно. Оно темное и тяжелое, словно гневается на нас за наш побег. Но разве это побег? Это свобода. То, чего у меня никогда не было, пока я была сефардом. Возможность встать, развернуться и уйти — туда, куда тебе хочется идти, куда влекут тебя линии дорог. Малкольм освободил меня, а я сковала себя новыми цепями, но цепи обещания — ничто по сравнению с тем, какую свободу я чувствую внутри себя. Обещание не будет камнем на моей шее. Обещание — это выбор. И я делаю его сама. Впервые за много лет.
— Гроза скоро начнется, — говорит Малкольм.
Я останавливаюсь и смотрю на горизонт. Он темнеет с каждой секундой. Но для гроз сейчас совсем не сезон.
— Спрячемся где-нибудь, — решаю я. — Найдем расщелину или вернемся к скалам, тем, что с края.
— А если не успеем?
Я открываю рот, чтобы что-то возразить, но небо вновь лишает меня права голоса. Несколько тяжелых капель падают мне на лицо, и я еле успеваю накинуть на голову капюшон. Вдали вспыхивает молния, и раздается громовой раскат. Я пригибаюсь и хватаю Малкольма за руку:
— Назад!
Он срывает с меня плащ и накидывает его нам на плечи. Дождь все усиливается: минута-две — и он хлынет нам на головы со страшной силой. В воздухе пахнет ливнем и грозой. Начавшись с нескольких колючих капель, он хлещет нас по лицам, и я чувствую, что начинаю замерзать. Дрожь пробирает меня до костей. Малкольм, оценив ситуацию, разворачивается и тащит меня обратно — к большому валуну в нескольких десятках локтей от нас. Просто удивительно, каким проворным он становится, когда на горизонте появляется опасность. Не мешает ни костыль, ни боль, ни темнота вокруг. Мне только и остается, что подчиниться ему.
Довериться ему.
Мы садимся под валуном и закрываемся моим плащом, но пользы от этого мало. Я нащупываю факел и спички: просто чудо, что они не пострадали. Прижимаюсь к Малкольму и вздрагиваю от раскатов грома. Сверкают молнии, дождь пронизывает почти насквозь. Зубы стучат от холода. Мне страшно.
— Не бойся, — шепчет Мэл, укрывая меня и факел. Его рубашка мокрая и липнет к телу, а пряди волос спадают на лоб. — Ты не испугалась Королеву, а теперь пугаешься дождя. Я здесь. Все хорошо…
Его руки гладят меня по волосам.
Я цепенею от этих прикосновений.
И внезапно — понимаю, что нужно делать.
— Мэл, прикрой меня!
Я вскакиваю на ноги, держа плащ над головой, словно навес. Дрожащими пальцами открываю коробку спичек — они сухие. Факел тоже. Зажав его в зубах, я чиркаю спичкой и поджигаю факел. Он вспыхивает, словно молния над нашими головами. У меня есть всего несколько секунд до того, как дождь зальет его, и он погаснет.
Но мое сияние не погасить никакой водой…
— Что ты делаешь? — спрашивает Мэл.
— Сигнальный огонь.