И мы спасем.
Темнеет. Мы собираемся в путь и спускаемся по трапу Дредноута. Он исчезает спустя пару минут после того, как мы ступаем на землю. У меня в руке — светильник и бурдюк с маслом, на поясе — кобура с револьвером. У Малкольма — меч. Я все еще не могу привыкнуть к мысли, что он — хедор. Такой же, как и Кресс. Как все они. А может, даже выше — он ведь Стерегущий. Я постоянно думаю о тех его словах. О том, что он переметнулся к азарданцам только потому, что не хотел убивать своего друга. Как так могло получиться? Я боюсь об этом спрашивать. Но я начинаю понимать, что происходит: Аделар не знает, что своим предательством Мэл спас его. И это горько. Горько, что они не могут объясниться и простить друг друга.
— Ты чего как собака побитая? — спрашивает Малкольм грубовато.
— Я… думаю, — признаюсь я честно. — О многом. Все переменилось.
— Что, снова обо мне и о Деверро? — догадывается он. Я чувствую, что он подсознательно не хочет говорить «о нас», словно отгораживаясь от горечи. — Все снова получилось не так, как надо.
— А у меня как будто угол зрения сместился, — говорю я. — Я побывала в тех хранилищах. Я видела Исток. Я приняла на себя свет. И я жива. Как думаешь, мой мир перевернулся?
— Точно так же, как и мой… — вздыхает он. — Я знаю все эти хранилища как пальцы собственной руки. Там — все богатство и все знания Лиддеи. А здесь… а здесь дорога из руин.
Он прав. Вокруг пустынно и темно. Выжжено все, как после большого пожара. Но нет, не от пожара пострадали эти земли. На них обрушивались бомбы, по ним прокатывались боевые колесницы с косами, их топтала конница и травил ядовитый газ. Камни и песок дрожали под солдатскими ботинками. Падали взорванные мосты, рвались железнодорожные полотна, рушились башни. И если бы в войну ввязались эшри, здесь вообще никто не уцелел бы.
— Я видела картины прошлого, — говорю я, рассматривая развалины. — Наверное, ты тоже.
— Конечно, видел, — Малкольм горько улыбается. — Мы были слишком молоды. Почти мальчишки. И мы клялись друг другу, что построим этот мир. А если и не мы — то наши потомки непременно… А что сейчас? Что нам сейчас осталось?
Вопрос направлен куда-то в пустоту. Он снова прав: на самом деле, что сейчас? Одиночество. Стылое, как собачий вой на пустыре, как лай шакалов среди скал. И бесконечное, как небо. Ведь никуда от этого не деться: мы будем одиноки. Я — пока не верну своего брата, он — пока Деверро не простит его. Мы одиноки. Даже рядом друг с другом. Даже в его руках я буду знать, что я одна. Что я неполноценна, надколотый сосуд, треснувшая рукоять. Я выжжена, как пустыня. Моя война меня опустошает, и так будет продолжаться еще долго. А картины прошлого Лиддеи — те же бестелесные хрономиражи. Не дотронуться, не ощутить. Так далеко. Не дотянуться…
Хрономиражи?
Технологии эшри?..
— Малкольм, я видела еще кое-что, — Я порывисто хватаю его за рукав. — Там, в лагере у Гончих. Пока ты лежал в пещере. Это были люди. Миражи во времени.
— Как там, в хранилище? — Мэл смотрит на меня недоуменно.
— Почти, — говорю я. — Но они говорили о будущем. Они сказали, что они из будущего. Что там построен мир, который был утерян. И что Анклав падет, а две страны объединятся.
— Даже так? — Малкольм приподнимает бровь. — Но для того, чтобы разрезать ткань пространства-времени, нужна просто колоссальная энергия. Такая есть только в Истоке, и ее усердно берегут. Ну не могли они прийти из будущего.
— Понимаю, понимаю, — перебиваю я нетерпеливо. — Но что, если это какая-то ловушка? Что, если все эти видения — обман и никакого будущего мы не видели?
— Скорее всего, это так и есть…
Внезапно ночной воздух разрезает нарастающий гул. Малкольм замолкает, не договорив, и берет меня за руку. Это значит «доверься и подчинись». Теперь командует и направляет он. Гул все усиливается, но его источника не видно. Как будто рой невидимых пчел. Мы оглядываемся по сторонам, но так и не можем понять, откуда. Малкольм тянет меня в сторону больших валунов. Мы садимся на еще не остывшую землю и прижимаемся друг к другу.
— Накрыться б чем-нибудь… — шепчу я.
— Сиди тихо, — приказывает он.
К шуму примешивается еще и еле слышный рокот моторов. Малкольм заметно напрягается. Я вцепляюсь в его руку так, что еще чуть-чуть — и кажется, кость хрустнет. Мне страшно. Настолько страшно, что перед глазами снова появляется та птица. И последние секунды перед ударом.
— Беспилотники… — произносит Малкольм с ужасом.
Я поднимаю голову. И правда, целая эскадрилья дронов медленно зависает в воздухе прямо над нами. Камеры — как прицелы. Как десяток глаз, которые, не мигая, смотрят на нас. Я невольно утыкаюсь Мэлу в плечо и закрываю лицо.
— Я разберусь, — говорит он тихо и поднимается на ноги.
Краем глаза я смотрю на его движения. Он встает, делает пару шагов вперед, поднимает голову и смотрит дронам прямо в камеры. Спрашивает громко:
— Что вам нужно?