Дроны снова гудят. Два из них опускаются ниже, теперь они на уровне пояса Малкольма. Я, цепенея, наблюдаю за всем этим. Мэл прикасается к мечу на своем бедре. Весь его вид — как будто вызов.
— Я вижу вас! — повторяет он еще громче. — Я знал, что вы меня найдете. Я не прячусь! Я перед вами, — Он оборачивается и смотрит на меня. — Но это — моя женщина. Не трогайте ее.
Я не знаю, с кем он говорит. Но он, похоже, знает, кем заказан этот «праздник». И он боится. Я чувствую, что он боится. А от двух снизившихся дронов раздается слабый треск, и перед Малкольмом начинает проявляться голограмма.
Это изображение мальчика чуть помладше моего Вика. Мэл опускает голову и отступает назад, как конь, на полном скаку наткнувшийся на змею. Мальчик кажется живым: его ресницы трепещут от ветра, а из-под капюшона выбиваются светлые волосы. Он смотрит пристально и спокойно. Так, что у меня мороз по коже пробегает.
— Папа… — говорит он тихо.
И исчезает.
Мэл бросается вперед, вытягивает руку, будто хочет ухватиться за изображение, но его пальцы ловят пустоту. Пошатнувшись, он, как подкошенный, валится на колени и сгибается так, что почти касается лбом земли. Ладони прижаты к лицу, а плечи трясутся. Дроны резко поднимаются. Я резко вскакиваю и, выхватив револьвер, принимаюсь палить по ним почем зря. Искры сыплются во все стороны, как и тогда, в том хранилище. Три подбитых беспилотника с шипением падают на землю, остальные улетают. Я прячу револьвер обратно и бросаюсь к Малкольму:
— Мэл! Мэл, что это было?!
Невероятным усилием он отнимает ладони от лица и медленно поднимает голову. Я вижу на щеках дорожки от слез. Наклонившись вперед, я хватаю его за руки и прикасаюсь лбом к его лбу.
— Мэл, это не по-настоящему… Все хорошо… Ты весь дрожишь…
Его и вправду бьет дрожь, как в лихорадке. Я притягиваю его к себе, обнимаю. Целую в висок, в лоб, не вижу, куда. В темноте мои губы сталкиваются с его губами. Я держу его, глажу по спине, и дрожь постепенно утихает. Кто бы это ни был, им удалось причинить ему боль. И они за это обязательно заплатят.
— Прости… — Малкольм наконец отрывается от меня и смотрит мне в глаза. — Я не рассказывал тебе… не мог…
— У тебя есть сын? — спокойно спрашиваю я.
— Был.
В этом коротком слове больше горечи, чем во всей истории Лиддеи начиная с Первых смут.
— Его убили, — продолжает Малкольм, тяжело дыша. — Его — и его мать.
— Сарцину?
Я чувствую себя последней негодяйкой, продолжая его спрашивать, но не могу остановиться. Что-то мне подсказывает: так нужно.
— Она уже была мне… не жена, — вздыхает Мэл. — Она была неверна. Мы расстались. Но они… они ее убили. И Таира. Ему было шесть…
— Они — кто?
— Хедоры, — поясняет он дрожащим голосом. — Альхедор отдал приказ своему сыну…
Меня как молнией пронзает.
Крессий Лард!
— Послушай, Мэл, — Я хватаю его за плечи. — Я знаю, кто это сделал. Я знаю, он — наш настоящий враг. И, может быть, он как-то связан с Виком. Нужно быть сильными. Тебе — и мне. Мы — лев и львица. Мы неустрашимы.
Я говорю это и слышу, как бьется его сердце. Когда я говорю о Вике, в его глазах на короткое мгновение как будто что-то загорается.
— Поэтому я и пошел с тобой, — шепчет он. — Дай мне снова побыть отцом.
Я прижимаю его к себе, целую снова.
— Я для тебя — проклятье… — произносит он.
— Ты для меня — семья.
Ночь кажется бесконечной. Лагерь Гончих совсем близко, и нам нужно пробраться в их селения до рассвета. Я помогаю Мэлу встать, и мы идем. Идем молча, сраженные отныне нашей общей тайной. Мы пережили это вместе. Я смотрю на скалы. Мы идем дорогой из руин. И вряд ли мы построим тот мир, о котором мечтали Мэл и Аделар. Но мы можем заново отстроить все руины внутри нас.
— Проход в селения — только через Плато Судеб, — напоминаю я шепотом. По спине проходит холодок: я помню все, что связано с этим местом. — Ты как? Нога не болит?
— Дойду, куда я денусь… Посмотри!
Я поворачиваю голову туда, куда он показывает.
Напротив склепа Королевы-Гончей возвышается фигура в белой мантии.
Крессий Лард.
Я узнаю его даже со спины и в темноте. Узнаю — и невольно хватаю Мэла за руку. Он ничего не знает, понимаю я внезапно. Не знает, что это Лард — палач его жены и сына. Тогда, в моем доме, он не смог связать одно с другим. Он был слишком слаб и ничего не понимал. Но Кресс все знал. Я вспоминаю его лицо и глаза, когда он спрашивал у нас, «кто этот человек». Кресс знал, что это Малкольм, и он хотел, чтоб мы признались. Но мы не выдали — и горько поплатились. Я и Вик…
Так что же это получается? Почему события опять пошли по кругу? Мэл хотел защитить Аделара — и лишился своей семьи, я хотела защитить Мэла — и лишилась брата… Как разорвать этот порочный круг? Как защитить оставшееся и вернуть потерянное?..
— Гончие давно уже вне закона, — шепчет Малкольм, все еще ничего не осознавая. Мне от этого становится все страшнее и страшнее. — Не удивительно, что хедоры заинтересовались ими.