Неожиданно ловлю себя на мысли о том, что он, может, вовсе и не из тех, кто не интересуется, а просто со мной говорить не хочет. С одиночками такое случается, и притом довольно часто. Если у нас и заводится компания, желающая посвятить во все тайны с подробностями, то делает она это обычно из жалости, думая, что мы ущербны и несчастны, раз не сумели завести друзей среди чужаков. Нет ничего хуже общения из жалости – оно в любом случае оставляет тебя одиноким. Оно неестественно. Естественное общение зарождается из общего интереса к проблеме, из схожего взгляда, из пересекающихся систем ценностей, искусственное подобно продукту с ГМО и сводится к поддакиванию и желанию поскорее сбежать. Непонятно, зачем сердобольные так мучают и себя самих, и своих собеседников. Непонятно, чем может заниматься человек, если ему жаль сказать больному, что он болен, ученику – что он не успевает и должен посещать дополнительные занятия, подчиненному – что работа его никуда не годится. В некотором роде они такие же социальные инвалиды, как и мы, одиночки.
Обнаруживаю в себе даже остаточную благодарность к Мишке за то, что он честно не изображает заинтересованности.
Кроме того, обнаруживаю, что в аудитории стало подозрительно тихо, и десятки глаз снова устремлены на меня. Сатана тоже смотрит, неотрывно, внимательно, с презрением и ненавистью во взгляде: ещё немного, и, плюнув на меня, пойдёт искать новую королеву.
– Вы считаете, – чеканит он, театрально прикрыв глаза, – что недостаточно помешали нам своим опозданием? Будьте добры помолчать.
А он хорош, чёрт! Как вжился в роль! Ещё немного, и я сама готова буду поверить, что он не Дьявол.
Собственно, уже почти готова: разве можно Дьявола вывести из себя простой болтовней? Да и будет ли он притворяться профессором сам, не принуждая к чёрной работе свиту? Нет, пожалуй, не будет. А может, он раньше так не делал… Раз говорят, что люди способны меняться, почему бы не измениться Сатане?
С другой стороны, довольно наивно было бы полагать, что Дьявол – плохой актёр и никудышный притворщик. Он прикидывался змеем. Он притворялся уже профессорами. Он бывал даже собакой. Он может снова сделать вид, будто он ангел… Словом, это такое существо, от которого никогда не знаешь, чего ждать, и который всегда может таиться где-то поблизости. Будет ли он в отражении, соседом в трамвае, сбежавшим от хозяев пуделем – мы ни за что этого не узнаем, пока не станет слишком поздно, а вокруг не начнёт твориться чертовщина. Тогда люди вспомнят и всё поймут. Безумцы будут оправданы, а граждане вменяемые гордо, но доверительно будут признаваться друг другу: «Я знал, что это он!». Задним-то числом все они великие прорицатели!
Тихо извиняюсь, утыкаюсь в свою тетрадь, пишу тему. Почерк у меня мелкий и кудрявый, будто овечья шерсть. Даже и не знаю, что это должно сказать обо мне…
Писать не хочется: тема неинтересная, да и вообще я не люблю хирургию. Знаю, что это полезно, и она должна бы пригодиться мне в будущем, но пока мы режем шеи и животы здоровым животным, не нуждающимся в операции, и мне жаль их. Сказать по правде, я вообще довольно слабохарактерная, и, наверное, мне здесь не место.
Это место меняет каждого, кто приходит сюда: почти не бывает таких, кто подходит ему сразу. И дело, конечно, не в самом месте, а в его обитателях – тех, кого изменили давным-давно, учителях, в чьи головы вложены готовые выводы… Могу с уверенностью сказать, что, придя сюда год назад, я любила животных немного больше, и что-то во мне тихо шепчет, что, уйдя, я перестану любить их совсем. Когда нам сказали на первом курсе, для чего нужен ветеринар, я пришла в ужас: «… чтобы человек не заразился, употребляя в пищу молоко и мясо». Их не нужно любить. Их нельзя любить. Они всего лишь продукция для нас. Тогда это повергало меня в истерику, теперь я спокойно отношусь к сему факту, и быть может, к выпуску он намертво въестся в мой мозг.
Пока думаю об этом и сопоставляю свой моральный облик с требованиями, Дьявол заканчивает объяснения и отправляет дежурных за козлом.
– Остальные застёгивают халаты и идут в операционную, – велит он.
В аудитории не раздаётся ни слова, ни перешёптывания: все послушно откладывают конспекты, встают и уходят, на ходу застёгиваясь. Это было бы совсем жутко, если бы двигались они синхронно, но движения разрознены, а поступь нестройна, и это немного успокаивает меня, потому что воцарившийся с пришествием Сатаны порядок и раболепное послушание несколько настораживали и наталкивали на мысль о том, что Лукавый взял, да и заменил настоящих людей куклами, иллюзиями или собственными прихвостнями, велев им сидеть тихо и строго следовать его указаниям.
