Придешь сюда еще раз — проведешь здесь всю ночь.
Посмотрим, как тебе это понравится.
Поняла?
Эмма кивнула.
Квинлан провел Эмму через дверь и по всей стоянке.
К ужасу Эммы, он открыл заднюю дверь полицейской машины и указал на заднее сидение.
— Прошу.
Эмма уставились на него.
— Серьезно?
— Ага.
Она сжала кулаки.
Невероятно.
Через некоторое время она залезла на заднее сидение полицейской машины, где обычно сидели преступники.
Там пахло смесью блевотины и хвойного освежителя воздуха.
Кто-то написал МУДАК на искусственной коже сидения.
Квинлан влез на переднее сиденье и повернул ключ в замке зажигания.
— Я еду в школу Холлиер, — сказал он в рацию, прикреплённую к центральной панели.
— Скоро вернусь.
Эмма вжалась в кресло.
По крайней мере, он не включил сирену.
В то время, как Квинлан поворачивал налево, выезжая с парковки, новая реальность Эммы начинала медленно вырисовываться.
Это было легко — даже забавно — играть Саттон на вечеринке.
Но Эмма хотела просто встретиться с Саттон, а не забрать себе ее жизнь.
И хотя она всегда хотела расследовать преступление, она никогда бы себе не представила, что будет частью чего-то подобного.
Но если никто не поверит ей, если ни семья Саттон ни полиция, то кто? — у Эммы не было большого выбора.
Всё зависело только от неё, именно она должна была понять, что происходит.
Десятью минутами позже Эмма стояла в женской уборной на первом этаже Холиер Хай.
В обложенной розовым кафелем комнате пахло чистящим средством и лежалыми сигаретами.
К счастью, из кабинок не виднелись ничьи ноги, и никто не толпился у раковины.
Эмма уставилась на отражение своего заплаканного лица в грязном зеркале.
Круги под глазами, морщины на лбу и красные пятна на щеках и подбородке всегда появляются, когда она плачет.
Она попыталась улыбнуться, но уголки губ опустились сами собой.
— Возьми себя в руки, — ругала она свое отражение.
— Ты сможешь сделать это.
Ты можешь быть Саттон.
Она должна была, но пока не придумала как заставить кого-нибудь поверить ей.
Она, несомненно, справилась прошлой ночью, но тогда она не знала, что происходит на самом деле.
Скорбь опять напомнила о себе, заставляя новые потоки слез катиться по щекам.
Девушка взяла бумажное полотенце из дозатора.
Сколько раз Саттон была в этой уборной? Сколько раз она вглядывалась в это зеркало? Что бы она чувствовала, узнав что Эмма заняла ее место?
Прозвенел звонок.
Эмма нанесла немного консилера, который нашла на дне сумки Саттон, под глаза, вспушила волосы и вышла из двери так уверенно, как могла, несмотря на подступающую тошноту.
Коридор был заполнен людьми, стоявшими у своих шкафчиков. Обнимающиеся и радостно визжащие девочки, рассказывающие друг другу о своих летних каникулах, и парни в свитерах игроков футбола и баскетбола, пихающие друг друга в фонтаны.
— Привет, Саттон, — крикнула девушка, только она появилась.
Эмма натянула улыбку.
— Не могу дождаться твоей вечеринки в следующую пятницу! — выкрикнул парень из другого конца коридора.
Из классной комнаты на нее смотрели две девушки, перешептываясь и показывая пальцем.
Эмма снова вспомнила о записке.
Кто угодно мог написать ее, даже кто-нибудь из школы.
Девушка вытащила расписание, которое за завтраком ей дала миссис Мерсер.
К счастью, она была близко к кабинету 114, где проходил первый урок Саттон, что-то зашифрованное как Н-103.
Только Эмма пересекла дверной проем, она увидела большие черный, красный и желтый флаги, висящие у доски.
Плакат, стоящий на учительском столе, гласил «УВАЖАЙТЕ МОГУЩЕСТВЕННЫЙ УМЛЯУТ»[6].
Вдоль дальней стены висел плакат, на котором изображен пухлощекий мальчик в ледерхозе[7].
