Трудно сказать, чего больше в ее словах – обещания или предупреждения. По данным «Либерти эйрлайнс» и Департамента здравоохранения штата Джорджия, Уильям Мэтью Гриффит мертв. Однако, по данным детектива Джонсон и Полицейского управления Атланты, все не так однозначно. Убийца Корбана до сих пор не найден. А ДНК Уилла не обнаружено на месте крушения.
Но поскольку есть свидетельство о смерти, между страховой компанией и фирмой Эвана велась активная переписка, и на прошлой неделе он вручил мне три чека с длинной вереницей нулей на каждом. По совету Эвана я положила деньги на накопительный счет до тех пор, пока мы не будем знать наверняка – хотя я, конечно, уже знаю.
Но на сегодняшний день я – единственная, кто знает.
Уилл хорошо скрыл следы. Полиция не смогла отыскать ни одного телефонного номера, ведущего к нему. Они не нашли ни одного файла на найденном компьютере, который бы уличал Уилла в краже. Единственная причина, почему они подозревают, что он жив, – это я – из-за того, что рассказала детективу Джонсон правду. То утро, когда я дала показания, стало для меня очищением, словно я избавилась от ядовитых токсинов, отравлявших мою душу. Я рассказала ей все, начиная с утра катастрофы. Она как будто совсем не удивилась, но сказала, что, пока не найдет твердого доказательства того или иного – жизни или смерти, лучше не трогать ни цента из этих денег.
– Привет, Айрис, – окликает меня через улицу соседка по имени Селеста. Она кивает на цветы, которые я посадила вместо кустов, вытоптанных полицией и журналистами. – Красивые.
Я отряхиваю руки и встаю.
– Спасибо. Просто стараюсь привести все в порядок перед тем, как выставить завтра дом на продажу.
При этих словах грудь пронзает острая боль. Несмотря на миллионы, пылящиеся на банковском счете, мне приходится продавать дом. Выплачивать ипотеку в одиночку мне не по карману, а все деньги с кредитных карт ушли на оплату ухода за отцом Уилла. Я забрала его из того ужасного места и определила в частный дом престарелых для людей с нарушениями памяти, красивое здание со светлыми комнатами и приветливым персоналом. Ежемесячные счета убивают меня, и, хотя Эван уверят, что, когда мы покончим с «Либерти эйрлайнс» – рассказ Тиффани подтвердился, и в доказательство она даже представила несколько убийственных фотографий с холостяцкой вечеринки, сделанных, когда та была в полном разгаре, – деньги не будут для меня проблемой, расследование может занять месяцы или даже годы. Мой брокер уверяет меня, что сейчас наилучшее время для продажи: «На быстро развивающемся рынке недвижимости сейчас весна, Айрис. Вы сможете получить за дом хорошие деньги», и мне так и хочется сказать ей: «Идиотка, я продаю дом не для того, чтобы нажиться. Я продаю его потому, что мне нужны деньги».
Я говорю себе, что это всего лишь дом, несущественная и неодушевленная вещь, утрата которой не означает исчезновения всех воспоминаний, связанный с нею, но мне все равно больно. Несмотря на полупустую постель, на пролитую здесь кровь, я не хочу покидать дом. Всего лишь месяц назад мы с Уиллом старались заполнить его детьми.
– О нет. Вы уезжаете? – Селеста делает страшное лицо, а ее глаза шарят вокруг словно золотые рыбки. Я прямо слышу ее мысли: «О чем мы будем говорить, если вы уедете?»
Я киваю:
– Этот дом слишком большой для меня одной.
Еще один укол, такой же болезненный, как и первый. В утро катастрофы я так сильно хотела быть беременной, и даже официально считалась таковой почти целую неделю. Оказалось, что мне суждено было стать еще одним подтверждением статистических данных, согласно которым одна из десяти беременностей заканчивается выкидышем на ранних сроках, и мои рыдания по этому поводу продолжались почти так же долго. Я говорю себе, что это к лучшему, что ребенок навсегда неразрывно связал бы меня с Уиллом узами куда более прочными, нежели брачные. Но мне все равно мучительно думать о том, что могло бы быть.
Селеста одаряет меня сверкающей улыбкой:
– Нам всем будет вас не хватать.
В этом я могу поклясться. Пресса, похоже, потеряла интерес к моей истории, но только не соседи. Целый день они звонят в дверь, якобы чтобы занести запеканку и лазанью, и засыпают меня вопросами про ту ночь в надежде, что я сообщу им пару кровавых подробностей, о которых они еще не слышали в новостях. Пятнадцать минут славы сделали меня самой известной особой в Инман-Парк.
Но, как и сейчас с Селестой, я улыбаюсь и вежливо благодарю их, а потом ухожу.
Когда я вхожу в дом, мне на мобильный звонит Эван.
– Привет.
– Привет, – отвечаю я, улыбаясь. Мы с Эваном разговариваем по нескольку раз в день, и разговор всегда начинается одинаково. – Что случилось?
– «Брейвс» против «Де Кардс» в два, вот что случилось. Я взял два места за скамейкой запасных. Встречаемся там?
