Мы выпили еще несколько рюмок его рябиновой настойки, и я отправился домой. На улице была мерзкая погода, мокрый снег с ветром и скользкий тротуар. Я шел по улице, широко расставляя ноги, как заправский моряк во время шторма, но ботинки все равно скользили, отчего мне приходилось выделывать замысловатые пируэты. Вскоре появился долгожданный огонек такси.
Я ехал домой и размышлял о странных собаках, о женщинах, о любви и о том, какие сюрпризы нам подбрасывает жизнь.
В воскресенье, прогуливаясь по Старому городу со своим жирным котом, Фарбус случайно увидел Виктора. Тот нежно обнимал Яну и с улыбкой что-то ей говорил. Фарбус порадовался за них и даже позавидовал…
В это время в квартирах сыро и холодно. До отопительного сезона оставалось еще полмесяца, и самым лучшим убежищем для всех была кухня, где целый день что-то готовили, и вместе с ароматами разных приправ в воздухе еще висело тепло. А ранним утром кажется, что никакая сила не сможет тебя выгнать из-под одеяла. Накрывшись с головой, оставив лишь маленькое отверстие для свежего воздуха, лежишь и наслаждаешься своей уютной теплой берлогой. Но утренние позывы заставляют соскочить с кровати и в темноте, босыми ногами по холодному полу, на ощупь добраться до ванной комнаты. Потом почти бегом обратно и просто ныряешь в постель, еще хранящую твое тепло. О, эти приятные утренние мгновения неги и безделья, особенно в выходные, когда их можно растянуть почти до бесконечности! А так как у художников любой рабочий день может запросто стать выходным, и наоборот, Фарбус решил сделать сегодняшний выходным.
Накануне он долго сидел в кафе под открытым небом на Домской площади, укрывшись пледом. Хозяева пытались продлить теплую пору, установив уличные обогреватели. Но поздняя осень своим промозглым ветром разгоняла это фальшивое тепло, а с ним и их клиентов. Только редкие посетители-романтики за бокалом согревающего напитка, укутавшись, смотрели, как ветер гонит по брусчатке последние коричнево-желтые листья, и чувствовали, что скоро наступит зима. По небу быстро скользили темно-серые облака, без надежды на маленький просвет голубого неба.
И вдруг Фарбус заметил, что рядом с Домским собором, где ступеньки, вопреки логике, ведут к дверям не вверх, а вниз, расположилась женская фигура с этюдником на треноге. Он не удержался и, оставив на столике бокал с горячим вином, решил пройтись и взглянуть поближе на этот силуэт.
Его всегда удивляла особая способность местных живописцев переносить на холст окружающую действительность, делая ее еще более унылой и серой, как будто не замечая яркой стороны жизни, которая течет вокруг них.
Остановившись в нескольких метрах от художницы, Фарбус радостно улыбнулся. Цвета на картине были вызывающе яркие, веселые, наперекор хмурой природе. На полотне краски просто радовались дню, всему вокруг, включая саму площадь и небо. Даже люди были изображены в ярко-салатовых, розовых плащах, с разноцветными шляпками и беретками. Облака на небе были под цвет плащам, и листья, летящие по почти белым булыжникам мостовой, казались не просто желтыми, они светились как солнце.
Фарбус еще долго стоял за ее спиной, следя за кистью, потом вернулся к своему уже остывшему бокалу вина. Подозвав к себе официанта, попросил его разогреть, поудобней устроился и уже издалека наблюдал за тем, как работает художница.
Он подошел к ней, когда она сложила мольберт, взяла подмышку треногу и стала подниматься по ступенькам.
– Добрый вечер, Мария, – сказал Фарбус.
Она удивленно посмотрела на него, смутилась и слегка покраснела и, поставив треногу, протянула руку.
Маленькое уютное кафе «Ласите» приезжий вряд ли сможет найти, а вот для влюбленных и тайных встреч это, наверное, самое лучшее место в городе. Низкие арочные своды, мягкий свет и укромные ниши, откуда настольные свечи выхватывают лица своими огоньками.
Они пили чай с рижским черным бальзамом – самый лучший напиток в это время года.
– Много лет я писала свои серые, скучные картины, как это принято в нашей стране, – говорила Мария. – На них были серые озабоченные лица, серые дома, небо, и моя жизнь протекала так же серо, как эти картины. Но потом, вернувшись с Крита, однажды в поисках вдохновения я забрела в Старый город и случайно увидела вас, недалеко от церкви Святого Петра. Вы там писали плещущихся в луже голубей. Я долго наблюдала за вами и поражалась, они у вас просто перелетели из лужи на холст. У меня внутри все перевернулось, и я решила изменить не только палитру, но вместе с ней и свою жизнь.
И Мария с улыбкой мягким жестом показала на свой ярко-розовый джемпер.
– Так что, хотите вы этого или нет, вы послужили толчком к совершенно новому этапу моего творчества.
Фарбус любовался ее тонкими чертами лица, удивительными зелеными глазами, и чувствовал, что испытывает к ней какое-то влечение. Это было скорее похоже на влечение друг к другу родственных душ, но совсем не то, что мы называем любовью. Но сегодня ему было особенно одиноко, и он пригласил Марию к себе в студию.
