О Великой войне просто опасно вспоминать. Миллионы солдат и офицеров, отдавших свои жизни на полях сражений, прокляты и забыты, но военный переворот приобретает черты события, которому нет равных во всей истории человечества. «Великий Октябрь», «выстрел „Авроры“», «Штурм Зимнего» — ключевые словосочетания, с которых начинается отсчет новой эры. Оккупационный режим неизменно трактуется пропагандой в качестве выражения и проявления воли всего трудового народа… Впрочем, сохраняется неясность, кого считать народом, а кого нельзя считать. Плетется целая сеть праздников, согласно которым в феврале 1918 г. будто бы состоялось эпохальное сражение между немецкими войсками и «стражами революции» — отрядами красноармейцев. Победа в том вымышленном сражении, призвана заретушировать интимные связи большевиков с правительством кайзера. Эта псевдопобеда позволяет сохранить первоначальную дату т. н. «международного женского дня», перенесенного на начало весны вследствие перехода всей России с юлианского календаря на грегорианский календарь. Таким образом, 23 февраля становится днем рождения Красной армии, а впоследствии — «самым мужским» праздником.
Когда лидеры большевиков на многочисленных митингах и собраниях били себя в грудь и заявляли: «Мы — интернационалисты!» — то под этим заявлением подразумевался примат мононационального верховенства над всеми массами трудящихся. Когда такое верховенство стало очевидным для многих, появляется «антисемитский» закон, беспрецедентный в мировой практике. Этот закон пресекал под страхом смерти даже малейшие попытки обсуждения феномена новой власти, состоящей из людей, никоим образом не относящихся к коренному населению России и никак не связанных с ее историческими судьбами.
Русское общество, сталкиваясь с широкомасштабной деятельностью властей, направленной на разжигание внутринациональной розни, стремительно деформировалось и разрушалось. Базовые категории («патриотизм», «любовь к отеческим гробам», «стезя добродетели», «милосердие и сострадание» и многие другие) извращались до своей противоположности, становились признаком приверженности «буржуазной морали», проявлениями «великодержавного шовинизма» или «религиозного мракобесия». Нарушение коммуникативных связей, выработанных русским народом за столетия своего существования, приводило к тому, что подавляющая часть обезглавленного общества просто отказывалась понимать характер происходящих на ее глазах перемен, находилась в состоянии шока и перманентного ужаса.
Христиане, пестуя в себе любовь к ближнему, нередко впадают в соблазны грехов, понукаемы гневом, завистью, неприязнями. Но они хорошо знают, как ненависть и злоба иссушают человека, делают его несчастным и одиноким. Также христиане не скупятся на проклятья в адрес тех, кто нарушает Божьи заповеди, данные клятвы или оскверняет святыни. Конечно, таких нарушителей, клятвопреступников и осквернителей крайне мало, но они всегда были и всегда подвергались суровому осуждению даже со стороны людей очень добрых и отзывчивых на чужое горе. И подобные осуждения только укрепляли у подавляющего большинства веру в спасительный идеал, много веков тому назад принявший человеческий облик и претерпевший мучительную смерть на кресте. Христиане привыкли верить слову, потому что в слове присутствует божественная правда. Даже купцы, люди с точки зрения христианской морали не очень-то добродетельные, как правило, договаривались об условиях сделок без посредства «бумаг». Прежде чем казнить преступника, власти оглашали народу меру совершенного преступления. Таким образом, все действия человека православного, даже не отличающегося набожностью, следовали за Словом, т. е. соответствовали заповедям и правилам, сложившимся в России за века исторического развития. И сама империя, включая ее правителей, ее воинов и судей, крупных и мелких землевладельцев, искусных мастеров и ремесленников сверяла все события, происшествия, эксцессы, имевшие место в русском обществе, с требованиями этих заповедей и правил. Человек должен поступать «по-христиански», — таковым было социальное принуждение, которое не только окружало человека, как воздух, но и являлось его внутренним императивом.
