Дама сидела в кресле, за ее спиной горел торшер под розовым абажуром. Я мысленно зааплодировал, госпоже Гиллер и тридцати пяти не дать. Белокурые блестящие пряди падают на лицо, на лоб спускается челка, глаза прикрыты большими очками с затемненными стеклами, на шее кокетливо повязан батистовый платочек, руки украшает множество колец и браслетов. Руфь Соломоновна модная дама, но аксессуары исполняют двойную роль: с одной стороны, у вас создается впечатление, что женщина еще не перешагнула пенсионной поры, старухи, как правило, особо не следят за собой, с другой… Платочек маскирует увядшую шею, очки закрывают морщинистые веки и мешки под глазами, кольца прячут артритные пальцы, браслеты скрывают измененные временем запястья, челка занавешивает лоб, которому уже не помогает ботокс.
— Добрый вечер, — звонко сказала Руфь и поднялась из кресла.
Я склонился в полупоклоне, с такими дамами, как Гиллер, беседовать нелегко, человек, незнакомый с определенными правилами, моментально сделает кучу ошибок и не сумеет понравиться избалованной особе. Но я вымуштрован Николеттой, мое детство прошло около Маки, Зюки, Люки и Коки. Сейчас я в родной стихии и чувствую себя уверенно.
— Здравствуйте, — улыбнулся я. — Извините за столь позднее вторжение, но ваша бабушка оказалась столь мила, что позволила мне явиться ближе к ночи.
Руфь кашлянула.
— Бабушка? — воскликнула она. — Кого вы имеете в виду?
Я постарался изобразить смущение.
— Простите, нас не представили друг другу, я нарушу этикет и сам назову свое имя — Иван Павлович Подушкин, один из владельцев детективного агентства «Ниро», по совместительству поэт и литературный критик. Позволите присесть и подождать?
— Кого? — наклонила голову госпожа Гиллер.
— Вашу бабушку, — пояснил я, — Руфь Соломоновну Гиллер, у меня дело к ней.
Актриса весело рассмеялась и протянула мне руку.
— Давайте знакомиться, Руфь.
Я осторожно наклонился над надушенной лапкой и продолжал кривляться.
— Вас назвали в честь вашей пожилой родственницы? В нашей семье та же традиция, отец был Павел Иванович, а я Иван Павлович. Какие красивые изумруды! Даже у моей маменьки нет камней столь чистой воды.
Гиллер потрепала меня по щеке.
— Хватит, милый. Право, это уже слишком, я оценила вашу воспитанность. Руфь Соломоновна — это я.
— Не может быть! Простите! Но ваша внешность! Господи, я снова несу чушь! Хотел сказать…
— Ванечка, — нежно проворковала актриса, — не верю, как говорил Станиславский, вы переигрываете. Впрочем, разреши обращаться к тебе на «ты», я в далекие годы… Постой, твоя мама в добром здравии?
— Николетта не так давно вышла замуж.
— Умница, — похвалила Руфь, потом кокетливо погрозила мне пальцем. — Ты же ей не расскажешь?
Я сделал круглые глаза.
— О чем?
Гиллер захихикала.
— Очень давно у нас с Павлом был роман. Впрочем, ни он, ни я не хотели изменений в своей жизни, я была в те годы женой режиссера Валерьянского, а Павлуша не собирался жениться. Ах, молодость! Впрочем, в отличие от многих я не скрываю свой возраст, мне, Ванечка, пятьдесят четыре года!
Я едва сдержал улыбку. Два раза по пятьдесят четыре, вот это ближе к истине. Хотя, следует признать, дама выглядит феерически. Ладно, лицо она подтянула, обколола гелем и намазала тоном, но фигура! Талия у Руфи сантиметров пятьдесят, спина прямая, ох, немало тягот приходится выносить актрисе. Наверное, она много лет сидит на диете и каждый день занимается гимнастикой. Можно считать Руфь Соломоновну безудержной кокеткой, но мне всегда нравились дамы, обладающие силой воли. Разговоры о естественном старении, о том, что женщина должна внешне соответствовать своему возрасту, как правило, ведут лентяйки, не способные к планомерной работе над собой и самоограничению. Дамы вроде Гиллер вызывают у меня уважение, хотя у них иногда случаются проколы с математикой.
— Мы провели волшебное лето, — чирикала Руфь, — незабываемых три месяца, и расстались. Инициатором разрыва была я, умная женщина понимает: мужа на любовника не меняют. Павел был безутешен, сначала звонил, забрасывал меня букетами, потом исчез, но я поняла, что он не смирился с потерей, когда увидела его первую книгу. Вернее, Павлуша и раньше писал, но успеха не имел, а «Месть дамы» стала бестселлером. Так вот, на титульном листе стояло посвящение: «Ей, любимой». Да, Подушкин благородно не указал ни имени, ни фамилии, но все вокруг поняли, о ком идет речь.
Я кашлянул в кулак. Руфь Соломоновна не первая, кто утверждает, что роман, после которого начался стремительный взлет прозаика Подушкина, посвящен ей. Знавал я иных дам, говорящих те же слова, кстати, Николетта абсолютно уверена, что сакраментальная фраза относится к ней. Тот факт, что во время создания опуса «Месть дамы» госпожа Адилье еще не была знакома с писателем, ее не смущает.
