– Этих женщин не разберешь, – с досадой сказал Зубов. – Есть любовь, нет любви, от чего это зависит? Никогда этого не понимал. Впрочем, это сейчас неважно. Как ни крути, а подозреваемых у нас пока двое. Домработница эта подозрительная и доктор Олимпиада Бердникова. Шастающая по ночам, несмотря на дежурства, имеющая стойкую неприязнь к сводным сестрам и твердо убежденная, что, по крайней мере, одна из них испортила ей жизнь.
– Только одна?
– Вторая, к счастью, жива, – тихо ответил Зубов. – И я молю бога, чтобы так было и впредь.
Анна рисовала. Настроение у нее было прекрасным, и гранаты на картине словно наполнялись ее внутренним светом. На картине они лежали на белом подоконнике с шевелящейся от летнего ветра белоснежной занавеской и казались сочными, радостными, сладкими-сладкими, наполненными немного терпким, прекрасно утоляющим жажду соком, который среди зимы дарил надежду на жаркое лето и урожайную осень. Пусть и не в средней полосе России.
Может быть, именно от того, что в их широтах не росли никакие гранаты, а только картошка, лук и капуста, да и то не каждый год, картины Анны пользовались большим спросом. В них было что-то магическое, напоминающее о дальних странствиях, о местах, где растут экзотические плоды, напоенные солнцем и шальной песнью теплого ветра. Путешествовать Анна обожала.
Она отступила на шаг и критически осмотрела почти законченную работу – картину, заказанную для просторной светлой кухни в большом загородном доме. Впрочем, увиденным она осталась довольна. Эта работа претендовала на то, чтобы стать одной из самых лучших. Летящая занавеска, приоткрытая створка окна, треснувший от спелости гранат с выглядывавшими наружу красными зернышками, казалось, подглядывающими за происходящим. Лето, солнце, счастье, любовь – вот чем дышала эта картина.
Анна вытерла кисти тряпкой, смоченной в скипидаре, и начала заворачивать тюбики с краской. Скоро придет Алеша, можно будет поужинать, не спеша, под мягко падающим светом бра над кухонным столом, обсудить ничего не значащие глупости, чтобы потом, в постели, прижаться друг к другу и помолчать о том, что действительно важно. С Алешей можно было молчать, и, пожалуй, это качество Анна ценила в нем больше всех остальных.
Она ни на минуту не поверила в сообщение Алексея, что Евы больше нет. Это не могло быть правдой. Свою сестру-близняшку Анна всегда чувствовала где-то внутри себя, воспринимала сердцем, поэтому была уверена: Ева в целости и сохранности, а не появляется, просто поскольку, видимо, считает, что так лучше, правильнее. Анна же с таким подходом не спорила.
Какая разница, как часто видятся близкие люди, если связь между ними настолько сильна, что они чувствуют друг друга на расстоянии. Сколько таких историй, когда у близняшек одновременно случался аппендицит. Или когда одна падала, а у второй появлялись синяки. Анна Бердникова могла рассказать про подобное единение душ много, очень много, только ее никто не спрашивал. Она попробовала объяснить это Алеше, но он не понял и посмотрел на нее жалостливо, как на больного ребенка. Спорить не стал, видимо, чтобы не причинять ей боль, но сам в то, что Ева жива, так и не поверил. Дурачок.
К Алеше Анна привязалась. Пожалуй, впервые в ее жизни был мужчина, который продержался рядом так долго. Она вообще впервые за долгое время была в ладу с самой собой. Все было правильно. Так, как и должно быть в гармоничном мире. Возникшей вокруг себя гармонией Анна дорожила, поскольку знала, насколько та на самом деле хрупка.
Она взъерошила свои короткие волосы, благодаря которым казалась похожей на мальчика – томного и невыразимо прекрасного, как юные натурщики на картинах художников эпохи Возрождения. Прошла в ванную, тщательно отмыла руки от въевшейся в них краски, сменила футболку, в которой всегда рисовала, на домашнюю блузку, вольно спадающую с одного плеча, округлого, очень женственного, совсем не мальчишечьего плеча, при одном взгляде на которое Алеша терял голову. Анне нравилось, как он на нее реагирует.
Сама она опять находилась в том странном периоде, когда ее организм становился совершенно не восприимчив к плотским желаниям. В постели она делала все, что нравилось Алеше, а сама в нужных местах стонала, в нужных вскрикивала, изображая страсть, хотя не чувствовала почти ничего. Она уже привыкла к тому, что ее сексуальный аппетит все время менялся, то падая до нуля, как сейчас, то разгораясь до невозможности, когда никакие ласки не гасили до конца разгоревшееся внутри пламя. Так уж она была устроена, вот только Алеше знать про это было необязательно. Мужчины боятся того, чего не понимают.
