— А как же! Ведь пастор Струве — ярый приверженец идей Богемского братства, к тому же он голштинец. Вы и не представляете себе, как он разгневался, узнав, что Ингебьёрг живет в Люнде уже с весны — Ларе Гуллауг привез сюда ее приданое, и она приехала вместе с ним. Твоя мать сказала пастору, что раньше здесь был такой обычай. — Мадам Даббелстеен повернулась к Дортее и льстиво улыбнулась: — Простите, дорогая Дортея, но мне решительно невозможно заставить себя называть моего любимого ягненочка «мадам Теструп», разрешите мне называть вас просто Дортея и на «ты», как в прежние времена… Так вот, мадам Элисабет сказала пастору, что раньше у местных крестьян был такой обычай: если отец невесты, живущий в другом приходе, оплатил праздничный пир и привез к жениху приданое невесты, то после этого жених и его родичи берут на себя ответственность за девушку, а также все расходы по ее содержанию и по свадьбе. К тому же молодые обручены пастором, брак уже считается скрепленным, так повелось в этой стране с давних времен. Но пастор Струве разошелся и стал поносить крестьян за их безнравственность, да еще сказал твоей матушке, что ей, представительнице более высокого сословия, следовало бы возглавить борьбу против сего грешного обычая. Просто позор, сказал он, что она терпит столь возмутительную распущенность в своем доме, она, бывшая некогда супругой уважаемого духовного лица. Можешь не сомневаться, Дортея, твоя матушка воздала ему по заслугам! — Мадам Даббелстеен злорадно хохотнула: — Ах, как они только не честили друг друга! Наконец пастор пожелал узнать, почему они не устроили свадьбу тогда же, когда Ингебьёрг прибыла в Люнде со своим приданым. И Элисабет ответила ему, что Люнде не пасторская усадьба, куда люди приносят в дар ведерки молока или крынки сливок только ради того, чтобы поговорить с пастором. Мы — крестьяне, сказала она, и должны ждать, пока наши коровы не начнут давать молоко, а уж потом думать о праздничном пире. Господи, как же они бранили друг друга! Дай Бог, чтобы теперь пастор Струве не воспользовался своим положением и завтра в церкви не ославил Уле и Ингебьёрг в своей речи, там ведь он сам себе хозяин, и даже Элисабет не сможет ответить ему! — И мадам Даббелстеен захохотала так громко, что Дортея испугалась, как бы она не разбудила спавших в комнате женщин, и шикнула на нее.
Нет, Алет Даббелстеен трудно было назвать привлекательной женщиной, и все-таки!.. Несмотря ни на что, Дортея, к своему удивлению, растрогалась, услышав ласковое прозвище, какое у нее было в детстве, — надо же, нашлась хоть одна живая душа, которая помнила ее маленькой и называла своей «ласонькой» или «ягненочком». Она понимала, что мать в эти дни так занята, что ей не до дочери, и тем не менее все-таки была разочарована, хотя ничего другого и не ждала… Мадам Даббелстеен забралась на кровать и легла рядом с ней. От нее исходил неприятный, острый мышиный запах, характерный часто для стариков и несвежей одежды. Однако ей стало тепло на сердце, когда мадам Даббелстеен погладила ее по щеке и нежно пожелала своей милой Доретте покойной ночи. Никто не называл так Дортею с тех пор, как Бисгорд увез ее из дому, сам он звал ее Теей, когда был настроен на нежный лад. Так же звал Дортею и Теструп, слышавший, что ее так звали и пробст и Кристенсе.
Мадам Даббелстеен сложила руки и начала читать молитву, такую длинную, что Дортея заснула под ее бормотание…
Своих сыновей Дортея увидела только на другое утро, когда вместе с женщинами, помогавшими по хозяйству, вышла посмотреть, как поезд жениха и невесты отправится в церковь, — до тех пор у нее не было времени даже поинтересоваться, где их устроили на ночь. Теперь она увидела их верхом среди шаферов жениха, которые, подобно почетной гвардии, должны были ехать во главе праздничного поезда.
Она не без страха обнаружила, что они, как и остальные шафера, вооружены огнестрельным оружием, всего шаферов было около дюжины, они беспокойно кружили верхом по двору, стараясь сдержать своих нетерпеливых лошадей. Клаус ехал на Юнкере, но под Вильхельмом была чужая лошадь — молодая, красивая и, судя по виду, весьма горячая. Дортея предпочла бы, чтобы было наоборот, — спокойный Клаус лучше умел управляться с лошадьми. Впрочем, они оба были неплохие наездники — Теструп придавал верховой езде и стрельбе большое значение и потому, несмотря ни на что, находил время, чтобы самому позаниматься с сыновьями.
Но вообще-то пестрая толпа, собравшаяся на дворе этой высокогорной усадьбы, являла собой веселое и красивое зрелище. Со двора открывался вид на зеленую по-весеннему долину, внизу сквозь заросли ольшаника поблескивала река, с другой стороны, где высилась заросшая лесом гора, окруженная первым маревом, в церкви Херберга, призывно зазвонили колокола.
