После встреч с журналистами я возвращалась в гостиницу, стирала белье и колготки, выкручивала их, завернув в полотенце, и сушила на плечиках. Они никогда не просыхали к утру, но их все равно приходилось надевать. Сыроватое, неприятное прикосновение — все равно что одеваться в чужое дыхание. Королевский Дикобраз, белый и тощий, как выкопанный из земли корень, сидел на краю постели, следил за мной и задавал дурацкие вопросы:
— Какой он?
— Кто?
— Ты знаешь кто. Артур. Сколько раз вы…
— Чак, тебя это не касается.
— Касается, — говорил он, больше не реагируя на неугодное имя; он все меньше был Королевским Дикобразом и все больше — Чаком.
— Я же не спрашиваю ни о чем про твоих подруг.
— Я их выдумал, — бросил он мрачно. — Кроме тебя, у меня никого нет.
— А кто же приносит тыквенные пироги?
— Мама, — сказал он.
Я знала, что это ложь.
Он всегда жил в собственной ненаписанной биографии, но теперь приобрел манеру воспринимать настоящее так, словно оно уже стало прошлым: сквозь бинты ностальгии. Из любой забегаловки, где мы ели, он уходил, вздыхая и оборачиваясь; о событиях недельной давности говорил, как о снимках из старого-престарого альбома. Каждый мой жест немедленно становился окаменелостью, каждый поцелуй бальзамировался и ставился под стекло. Меня как будто коллекционировали.
— Я еще не умерла, — приходилось напоминать ему, — не надо смотреть на меня таким взглядом.
Это было одно из его настроений. В другом он вел себя очень враждебно и начал с нездоровым энтузиазмом вырезать из газет статьи; не о себе — их, скажем прямо, было немного, — а обо мне. Он собирал их, чтобы меня мучить.
— Здесь говорится, что ты — вызов мужскому самолюбию.
— Что за глупость, — пробормотала я.
— Но ты и правда вызов, — сказал он.
— Брось, — отмахнулась я. — Какой еще вызов? Кому?
— Здесь сказано, что ты угроза.
— Ну и что это означает? — возмутилась я. Ведь, кажется, весь день старалась вести себя особенно мило.
— Ты топчешь самолюбие мужчин ногами и даже не замечаешь этого, — сказал он. — В эмоциональном отношении ты — слон.
— Если мы непременно должны обсуждать эту тему, может, ты хотя бы оденешься? — попросила я. У меня давно дрожала нижняя губа, но я почему-то не могла пререкаться с голым человеком.
— Видишь? Что и требовалось доказать, — сказал он. — Ты указываешь мне, что делать. Ты — угроза.
— Я не угроза, — сказала я.
— Если не угроза, — возразил он, — тогда почему ты орешь?
Я заплакала. Королевский Дикобраз обнял меня, и я обняла его, сочась слезами, как бедная сиротка, как лук, как слизняк, посыпанный солью.
— Прости меня, — сказал он, — у меня вообще нет мужского самолюбия. У меня самолюбие… ну, наверное, вомбата.
— Я думала, у нас будут простые отношения, — влажно всхлипнула я.
— Они простые, простые, — заверил он. — Сложных ты еще и не видела. Это у меня депрессия — потому что дождь и денег нет.
— Пойдем поедим кентуккских кур, — предложила я, вытирая нос. Но он не хотел есть.
Как-то дождливым днем я пришла на склад и увидела, что он ждет меня в плаще и галстуке, которого я ни разу не видела, — бордовом, с русалкой, из магазина Общества инвалидов. Он обхватил меня за талию и закружил; его глаза сияли.
— В чем дело? — спросила я, отдышавшись. — Что на тебя нашло?
— Сюрприз, — объявил он и подвел меня к кровати. Там лежала поистине чудовищная белая шляпка-блинчик пятидесятых годов — с пером и вуалью.
— Господи, где ты ее откопал? — воскликнула я, гадая, что это за новая блажь. Пятидесятые никогда не были его любимым периодом.
— Это шляпка для побега с женихом, — сообщил он. — Я купил ее в «Салли-Энн», восемьдесят девять центов.
— Но зачем?
— Для побега, разумеется, — отозвался он, по-прежнему с большим воодушевлением. — Я подумал, что мы должны, знаешь ли, сбежать. Вместе.
— Ты, наверное, сошел с ума, — сказала я. — Куда нам бежать?
— Как насчет Буффало?
Я расхохоталась, но скоро поняла, что он абсолютно серьезен.
— Это очень мило с твоей стороны, — забормотала я, — но ты же знаешь, я не могу…
Он хотел, чтобы я бросила Артура и переехала к нему. Вот до чего дошло, и Королевский Дикобраз наконец решился признаться в этом. Мы сидели рядышком на кровати и смотрели в пол.
— Я хочу, чтобы мы с тобой жили нормальной Жизнью, — сказал он.
— Вряд ли у нас что-то получится, — ответила я. — Я совсем не умею готовить. У меня вечно все подгорает.
— Я хочу просыпаться рядом с тобой и читать за завтраком «Глоубэнд Мэйл».
— Я могу приходить утром, — сказала я. — К позднему завтраку.
— Я хочу расчесывать твои волосы.
К глазам подступили слезы: как-то я ему рассказала, что Артур меня расчесывает — точнее, раньше расчесывал.
— Что в нем есть такого, чего нет во мне?
