Авторитет нового смотрящего стремился к нулю. Никто не говорил ему об этом в лицо, но он был слишком молодой и слишком много говорил. И чем сильнее Живой понимал это, тем сильнее старался укрепить свой авторитет за счёт петухов.
В первый вечер он Яру не сделал толком ничего. То ли побрезговал, то ли не успел – Яр отключился после нескольких ударов в корпус, и только потом, в больнице, ему диагностировали потерю крови и внутреннее кровотечение.
Выпустили через неделю, и в тот же вечер, демонстративно, Живой приказал быкам его скрутить. Ткнул лицом в шконки второго яруса, стащил штаны и принялся месить.
То, что происходило, сексом было трудно назвать. Живой откровенно пытался «наказывать хуем».
Хуй, впрочем, у Живого стоял хреново – не то чтобы Яру хватило опыта это понять. Он догадывался больше по тому, как пыхтел и нервно дёргал бёдрами Живой у него за спиной.
Яр дёргался какое-то время, силясь вырваться из рук быков, а потом успокоился как-то резко и только изо всех сил душил подступавшие к горлу приступы тошноты.
- Такой молодой, а не стоит… - заметил он, не выдержав в конце концов, и тут же понял, что падает на пол. Его снова начали бить, так что Яр успевал только закрывать руками лицо и почему-то – сам не знал почему – хохотать.
- Долбоёб, - сказал кто-то, вытирая лицо рукавом. Видимо, вспотел.
Его избили так, что трудно было шевелиться, и приказали петухам зашвырнуть под шконку – из всех петухов отозвался только Хрюня, остальные сидели опасливо в дальнем углу и явно боялись вылезать.
Избиение повторялось ещё несколько раз.
Иногда Живой пытался трахать его сам, иногда приказывал быкам. Яру оставалось только сжимать остов шконки до ссадин в руках и представлять, как его руки сжимаются на горле Живого – его пацанов он никогда не представлял. Они были безликими шахматными фигурами, которых Яр не хотел знать даже по именам.
Так прошла ещё пара недель. В больницу Яр попадал дважды, но оба раза на одну ночь - потом его возвращали назад.
Не хотелось ничего – ни пить, ни есть, разве что спать, потому что, провалившись в сон, он мог не чувствовать, где он и что.
Уже ближе к концу апреля Хрюня растолкал его незадолго до рассвета, и когда Яр кое-как продрал глаза, спросил:
- Ты посылки-то будешь получать?
Яр тупо смотрел на него.
- Если тебе не надо, отдай мне.
- Какие к чёрту… - произнёс он хриплым спросонья голосом и замолчал, услышав, как начинает ворочаться кто-то из пацанов.
Сева тоже зыркнул туда и снова посмотрел на него:
- После завтрака пойдём.
Спорить Яр не стал.
Посылки вторгались в происходящее каким-то сюрреалистическим разломом в мироздании. Их не было, когда жизнь в тюрьме ещё можно было терпеть, и не могло быть сейчас – и тем не менее, точно так же подобравшись сбоку к ларьку, Яр обнаружил, что его ждут целых три коробки.
Расплатившись сигаретами, они с Севой потащили их за угол и принялись вскрывать. Яр тупо смотрел на содержимое – чай, крупы. Всё безликое, как и в тот раз, и неожиданно своевременное.
Еда Яра не слишком интересовала. Были тут ещё вещи – какие-то мягкие свитера, которые здесь, в петушином углу, было попросту жалко одевать. А ещё книги, глядя на которые Яр на какое-то время завис:
За Довлатова Яру Андрея захотелось просто убить. Примерно такой же эффект произвёл лежавший рядышком Кафка – их Яр даже Севе не решился тогда подарить, решив пожалеть его мозги. Зато здесь же он увидел своего любимого Лондона, и от одного вида этой книги на сердце стало тепло. Будто отлив отступил окружавший его со всех сторон мрак. Меньший эффект произвёл незнакомый тогда Яру “Побег из Шоушенка”.
Ещё была классика, которую Яр и сам когда-то читал, но с Андреем не ассоциировал никогда. Здесь были Лермонтов и Стивенсон, и, открывая страницы наугад, Яр будто чувствовал, как захлёстывает его солёная, тёплая вода. Тут же лежали какие-то книги, которых Яр вообще не знал.
Еду Яр разделил – отдал Севе пару упаковок сахара и прочей мало значимой для него ерунды. Всё это имело вес как валюта, но Яр не собирался ни с кем торговать.
Книги он спрятал под шконкой, закутав в старую одежду, а один из свитеров одел - и тут же ощутил себя посвежевшим и помолодевшим на десять лет.
На какое-то время ему по-настоящему захотелось жить. Выбраться отсюда и просто обо всём забыть.
Вечером он устроился на своей шконке – Живой почему-то так и не решился его согнать – и принялся читать. Он начал с «Владетеля Баллантрэ», которого, как и многое тут, когда-то читал. Выбрал его потому, что хотел хоть ненадолго ощутить запах бесконечных морских просторов и горькой травы. И едва перелистнув несколько страниц, обнаружил, что что-то падает ему на грудь.
Яр поднял выпавший листок и тупо уставился на него, пытаясь понять, что видит перед собой.
В руках он держал фото. На фото был Андрей – или кто-то, кто был на него очень похож. Серьёзный грустный взгляд делал его старше, скулы заострились, а черты лица потеряли знакомую сладость, но Яра заставило сомневаться не это.
