Человек, изображённый на фото, был одет в белую блузку, воланами спускавшуюся вдоль тонких плеч. Рыжевато-золотистые волосы мягкими волнами лежали на плечах. Яр мог бы решить - это сестра Андрея… Но он слишком хорошо знал его самого, чтобы усомниться, что это Андрей.
Яр не почувствовал возбуждения. Только злость, которая подступила разом, а затем медленно стала таять, по мере того, как Яр вглядывался в фото. Каждая линия, изгиб руки, небрежно поднятой перед собой, тонкие пальцы…. всё это будило в теле такую дрожь, которую не могло бы вызвать возбуждение сексуальное. Скорее это походило на то, как по затёкшим, давно потерявшим чувствительность сосудам снова пускают кровь. Яр прикрыл глаза и едва сдержал стон, вызванный этим ощущение жизни, бегущей по венам. Даже так, с закрытыми глазами, он видел, как неестественно изгибается мизинец Андрея, и от вида этой неправильности грудь пронзала боль, смешанная с чувством вины.
А потом всё изменилось в один миг. Будто включили – или, наоборот, выключили – свет в кино.
- Это чё? – услышал он голос неожиданно близко от себя. – Нам-то дашь подрочить?
Яр открыл глаза и увидел Живого и его быков совсем рядом с собой.
- Урод, - тихо сказал он. То ли слишком тихо, то ли слишком привычно, чтобы Живой отреагировал на эти слова.
- Давай-давай, педрил, ставь на вторую коечку. Может, на девку у меня встанет лучше, чем на тебя.
Яр опустил глаза на фото. Всё происходило непривычно медленно – он всегда сначала бил, а потом уже понимал, что бил, но только не в этот раз. Мгновение, когда он смотрел на лицо Андрея, смотревшее на него с фотографии, казалось бесконечным. Яр успел необычайно ясно осознать, что тронуть фото они не решатся всё равно. Что Андрей никогда не узнает об этом и что ему, наверное, всё равно. Андрей теперь смотрел на него с укоризной, и это стало последней каплей керосина, которую для растопки роняют в костёр.
Яр вскочил со шконки и ударил – сначала Живого, потом подоспевшего сбоку быка. Вывернул руку быку и со всей дури впечатал в стену башкой.
Живой ещё раз накинулся на него, и Яр толкнул его в грудь, так что тот сделал назад несколько шагов и едва успел отступить в сторону, чтобы не попасть в парашу ногой.
Сбоку на Яра бросился второй бык – Яр ударил его под дых, затем быстрым движением схватил за пах и, нащупав яйца, крутанул, рванул на себя, заставляя завыть, и тоже уронил.
В хате, наверное, был кто-то ещё – Яр почти не сомневался, что был, но ему было всё равно, даже если бы сейчас на него накинулись всей толпой. Он ударил ещё несколько раз ногой – первого из быков, а затем, подскочив к почти восстановившему равновесие Живому, развернул его к параше лицом и рванул вниз спортивные штаны, оголяя белоснежный зад.
Собственные джинсы Яр бы снять не успел, но ему хотелось напоследок сделать что-то, что Живой запомнил бы навсегда – и он попросту сложил три пальца лодочкой и толкнулся ими в него.
Живой взвыл, Яр почувствовал, как тонкими струйками по пальцам бежит то ли кровь, то ли дерьмо, а потом ошалевшие на секунду быки поднялись на ноги и, выкрутив ему свободную руку, поставили на колени и принялись избивать – сильно, быстро, отработанными годами движениями кулаков, так что Яр уже не смог встать.
========== Часть 76 ==========
Прозрачные капли дождя стекали по стеклу – дождь начался заполночь и продолжался до самого утра, так что Жорику вставать было тяжело – он и так с трудом поднимался раньше девяти утра. А вот Яр не спал уже к семи – для него «дача» была не «дачей», а скорее «деревней». В голове крепко сидела мысль, что надо наколоть дров, натаскать воды и сделать другие, напоминавшие о детстве, дела.
Ему нравилось здесь. После нескольких лет сплошного ада, жары, грохота автоматных очередей, тишина дачи Журавлёва действовала на него умиротворяюще – и если бы не некоторые детали, ему могло бы показаться, что он приехал домой.
Деталь, собственно, была одна. Она, позёвывая и спотыкаясь на каждом шагу, спускалась по лестнице со второго этажа, а наткнувшись взглядом на Яра, замерла. Зевнула, широко раскрыв рот, полный белоснежных зубов, закинула за плечи тонкие руки с едва наметившимися бицепсами, не державшие, похоже, ничего тяжелее тетради и ручки, и вытянулась, выгнулась всем телом, так что у Яра мгновенно свело в паху.
- Ты чё не спишь? – спросила деталь, неторопливо растягивая бока один за другим и глядя на Толкунова одним глазом, серо-голубым.
- Штаны бы надел, - буркнул Яр, опуская взгляд на белоснежные трусы, не сильно скрывавшие утренний стояк.
- Так все свои.
Мальчишка последний раз повёл плечами, повернулся вокруг своей оси, то ли нарочно демонстрируя ещё по-детски округлую, но уже начавшую подтягиваться задницу, то ли попросту пытаясь потянуться сильней, а затем продолжил спускаться вниз.
Сынок Журавлёва Ярослава бесил.
Нет, «бесил» было не совсем то слово, потому что оно подразумевало просто «злил». Просто вызывал неприязнь.
Тут же было что-то другое - от слова совсем.
