Удивительно, но человек с серьезными сомнениями относительно собственной половой ориентации продолжал пользоваться феноменальным успехом у женщин. Он расстался с Марсией, прекратил встречи с Ренатой и продолжал жить гражданским браком с Фабиолой, которая, кажется, день ото дня становилась все краше. Двоеженец-скороспелка, он к тому же воспылал страстью к Женивалде из штата Сержипе. Некрасивая, но обворожительная, Жени своими речами пьянила слух «интеллектуалов», завсегдатаев злачных мест «Пайсанду» и «Цеппелина». После месяца ежедневной бесплодной осады ему удалось наконец привезти ее на выходные в дом дяди Жузе в Араруаме. Как же удивился Пауло в первую ночь, когда Жени, такая на вид опытная, зрелая, всезнающая женщина, шепотом попросила его действовать осторожно и бережно, ибо он — ее первый мужчина. Подходящих мест для свиданий не было, и их «медовые месяцы» прошли, хоть и не в комфорте, зато плодотворно — в самом прямом смысле слова: в начале июня Жени позвонила и сообщила, что ждет от него ребенка. И Пауло вдруг понял, что хочет стать отцом, но не успел ей в этом признаться, как она заявила, что собирается сделать аборт. Он предложил встретиться и поговорить, но Жени была непреклонна — решение окончательное, к тому же она желает поставить точку в их отношениях. После чего она бросила трубку и исчезла, словно ее никогда и не существовало.
Так Пауло неожиданно для себя снова оказался в трудном положении. Взволнованный известием о беременности, а потом и внезапным исчезновением Жени, он бросился на поиски и узнал, что его возлюбленная вернулась на родину, в город Аракажу, где и намеревалась совершить задуманное. Страстно желая отговорить ее, он впал в депрессию: невозможно было ни разыскать женщину на расстоянии в две тысячи миль, ни связаться с нею. Изредка случались всплески эйфории. Именно это состояние — страница за страницей — фиксировал дневник, свидетель его бессонных ночей:
Я дышу одиночеством, облачаюсь в одиночество, испражняюсь одиночеством. Полное дерьмо. Я никогда не чувствовал себя так одиноко. Даже в те горькие и бесконечные дни моей покинутой юности. Что ж, одиночество мне не в новинку. Вот только я здорово устаю от него. В скором времени я совершу нечто безумное, что ужаснет мир.
Хочу писать. Но для чего? Зачем? Я один, экзистенциальные вопросы занимают мой мозг, и во всей этой какофонии я различаю одно желание: умереть.
Драматические отрезки жизни чередовались у него с радостными событиями. Редкие и достаточно короткие, эти мгновения оптимизма фиксировались без малейшего намека на скромность:
Настал мой час рождать, и он уже воспет в стихах, которые я сотворил в клинике. Этим утром я рождаюсь с первым лучом. Пришла пора явить миру, кто я таков.
До середины 1967 года мир, еще не знавший, кто таков Пауло Коэльо, уже рисковал потерять его, судя по частоте депрессивных всплесков и той настойчивости, с которой он твердил о смерти и самоубийстве. В конце июня, вновь промучившись бессонницей всю ночь, он совершил необдуманный импульсивный поступок. Спрятал дневник в ящик стола, запер дверь ключом на два оборота, убедился, что она действительно закрыта, — и начал крушить все подряд. Первой под руку попалась шестиструнная гитара — он разбил ее в щепки о письменный стол с таким грохотом, что это походило на взрыв бомбы. В тот ранний час, в обычный день — около шести утра в четверг — соседей, вяло собиравшихся на работу, до смерти перепугал шум в доме Коэльо. Отломанным грифом Пауло вдребезги разнес красный проигрыватель, коротковолновый радиоприемник и продолжал сеять разрушение, круша все на своем пути.
