Гомон внезапно стих – будто по команде смолкли все голоса, и все головы повернулись в одну сторону. Байлар тоже взглянула туда и увидела менестреля с лютней. Невысокая хрупкая девушка показалась ей словно фарфоровой – такой белой была ее кожа, такими тонкими – пальцы, такими сияющими – снежного цвета волосы. Но в алых ее глазах пылал огонь – и ощущалась жесткая, почти гнетущая сила.
– Я знаю ее! – тихо ахнул Канан. – Белый Менестрель! Кажется, ее зовут Инис Верделл. Тогда понятно, почему здесь столько народу. Это же Белый Менестрель!
– Она столь знаменита? – шепотом спросила Байлар, которая выбиралась из своего леса не так уж часто и не дальше своих пациентов, и потому никогда об этой Инис Верделл не слышала.
– О! – Канан посмотрел на нее почти возмущенным взглядом, в котором читалось явное недоверие к тому факту, что можно не знать о Белом Менестреле. Но содержательно он ответить не успел, потому что Инис тронула струны лютни.
И целительница тут же сама поняла, отчего она так знаменита. Байлар почти позабыла как дышать. Словно в мире оставалась только музыка – нет, словно сам мир всецело обратился в музыку, и больше ничто не имело значения, ничто не обладало таким совершенным, красочным бытием, и все множество собравшихся здесь душ всецело подчинялись менестрелю с рубиновыми глазами – ее властной силе, ее рукам и ее голосу.
Она пела не только свои песни, но и очень старые, народные – некоторые из них знала даже Байлар. Но в исполнении Инис все звучало иначе. Любая песня становилась иной. Мир становился иным – печаль была глубже, радость была ярче, любовь – прекраснее. Любые самые простые слова становились значимыми, искренними и настоящими.
Байлар с Кананом переглянулись в одинаковом восхищении.
"Она великолепна, этот Белый Менестрель!"
Инис исполнила множество разных песен. Длинную и старую балладу. Потом – какую-то шутливую местную штучку – чтобы слушатели, наконец, оттаяли, посмеялись и пришли в себя. Потом – очень нежную романтическую серенаду, еще на половине которой у большей части зала вымокли все платки. Затем что-то по просьбе гостей. И вдруг без всякого перехода взяла несколько пронзительно-печальных аккордов и стала петь о войне.
Уже расслабившиеся было люди настороженно притихли. Война все еще была раной, все еще больной, незажившей точкой. Восемь лет минуло, но восемь лет – не срок для потери. И для многих иных вещей – не срок. Во всяком случае, не очень-то большой. Люди хорошо помнили войну.
А песня была дерзкая. Печальная, слишком правдивая – до такой степени, когда иной предпочтет отвернуться, отдернуть руку от острых граней истины. И еще, это была песня о маге.
О боевом маге. О вечной битве. Об изорванной в клочья душе того, кого назвали бы героем – но ему уже нет дела до почестей, нет дела до красивых слов. Перед его глазами лишь война – все, что считается правильным. Все, от чего устал до глубины души.
Потому что больно. Ты убиваешь врагов, но ранишь – себя.
Байлар всю жизнь ненавидела боевых магов. Но теперь… Теперь даже где-то в ее душе закипали слезы – к ее досаде, к ее раздражению. К ее печали оттого, что вот он, мир, – устроенный так, что все страдают – по обе стороны границы. И оттого, что не признать этого становилось нельзя, невозможно – даже в угоду собственной ненависти. Хотя бы пока звучит эта песня.
Позади тебя – злая кромешная тьма,
Впереди нескончаемый ждет тебя путь,
Цветом крови окрашена рока тесьма,
Ты с пути не желал свернуть.
Что теперь? За свой бунт обречен заплатить?
И оставит на память война,
Выжжет шрамы, которые не исцелить.
Остальное разъест вина.
– Я бы на ее месте все-таки не пел здесь такое, – шепотом заметил Канан. – Все-таки, почти граница с Рандаиром. Тут может быть много рандаирцев, и им вовсе не…
– Помолчи, – прошипела Байлар, неотрывно глядя на менестреля. Целительница чуть нахмурилась: в этой песне, в этой истории было что-то… Что-то цепляло, какое-то смутное ощущение…
Что-то крылось в этих словах.
Будет надежда как прежде сильна?
Сможешь найти ответ?
Да будет ярок твой Свет.
Вот оно! Побледнев как полотно, Байлар вцепилась в дерево столешницы, вся обратившись в напряженный слух, только глаза ее разгорелись диким огнем. Вот оно! Смутное ощущение превратилось в железную уверенность.
Она знала, о чем эта песня.
За песней о маге последовала гробовая, почти оглушительная тишина. Инис чуть усмехнулась – другого и не ожидала. Значит, хорошая песня. Значит, все-таки достучалась, доскреблась до их сердец – и рандаирцев, для которых все боевые маги до сих пор – ненавистные враги, и аранцев, если они тут есть, для которых маги – герои отечества, коим не должно испытывать сомнений и отрицать войну, и лирианцев, которым тоже все это не чуждо. Эта песня не могла понравиться никому; но если они не смогли остаться равнодушными, если они в смятении – значит, это победа.
И ее, Инис, крошечный вклад в дело восстановления справедливости.
