Гаген Справедливый задумчиво рассматривал перстень на среднем пальце собственной правой руки. Массивная золотая оправа, украшенная сканью, обрамляла яркий, цвета крови рубин. Камень сиял. Украшение считалось символом имперской власти. Гаген попытался повертеть перстень, но тот сидел слишком плотно.
«Я никогда не снимаю его, он врос в кожу. Чтобы снять, пришлось бы отсечь собственный палец» – некстати подумал император Церена, а потом пожал широкими плечами и повернулся к ведьме:
– А почему бы нет? Хорошо, ты получишь и мою награду, и то, что пожелала сама!..
Сколько бы я ни странствовал по Империи – в который раз убеждаюсь, что нет справедливости под солнцем, и самые благоразумные и продуманные планы имеют обыкновение оборачиваться обидными провалами, в то время, как удача достается разгильдяям и дуракам.
На этот раз в пересказе обрушившихся на меня бедствий буду я краток, дабы не утяжелять рассказ подробностями мрачного толка.
Итак, Портал оказался недосягаем, ревнивый демон Клистерет, насладившись пакостью, бесследно, как и подобает бесам, исчез, а я на пару с ученым румийцем оказался в самом центре трагических событий.
Мы едва ли не кубарем скатились по крутой лестнице колокольни, торопясь исчезнуть, но еще не вполне понимая, куда же собираемся бежать. Внутренний двор крепости превратился в поле боя – свалка стояла невероятная. Какие-то равно отважные и неблагоразумные лучники, вскарабкавшись на стены, осыпали стрелами своих и чужих без разбора – не удивительно, поскольку предрассветная мгла и общая сумятица мешали сколько-нибудь удачно наметить жертву.
Рык, стон и изощренные богохульства витали над побоищем, словно некая густая и вязкая субстанция – своего рода шестая стихия, если первыми пятью считать огонь, воду, землю, воздух и пресловутую грязь. Кровь, обломки оружия и отрубленные конечности, как мне тогда казалось, летели во все стороны. Бретонисты и имперцы, дорвавшись друг до друга, отводили душу, со вкусом предаваясь взаимному истреблению. Мне было не до мрачной эстетики кровопролития или полного отсутствия таковой – трудно оставаться певцом батальных сцен, если бьют-то при этом тебя самого. Одним словом, мы с Антисфеном пустились бежать, насколько позволяли теснота, свалка и яростный бой.
Кончилось все относительно быстро – я потерял из виду ученого кира, мне даже показалось, что некий до зубов вооруженный здоровяк, одним ударом сбил мудрого румийца с ног. Мне с трудом удалось избежать той же участи – к сожалению, моя собственная судьба оказалась гораздо хуже.
Сражаться я не мог и не умел, подходящего для этой цели оружия не было, а оставаться пассивным наблюдателем мне не позволяли рассвирепевшие рубаки. Попытка спрятаться кончилась плачевно – меня поймали вместе с полудесятком таких же наивных дураков.
Одним словом, рассвет наступил внезапно – можно сказать, солнце опрометью выскочило из-за горизонта и светлая, сияющая серебром чаша утреннего неба накрыла творящееся во дворе безобразие. Бой вскоре утих, победители воспользовались результатами победы – принялись тащить все, что попадется под руку. Меня колотили, дергали и тормошили, куда-то вели, лица вокруг менялись, словно фигурки в калейдоскопе. Я растерянно смотрел на испачканного кровью Клауса Бретона, а тот с холодным любопытством разглядывал меня. Потом рядом очутился фон Фирхоф. Судя по перемазанному глиной лицу и отсутствию самоуверенности, дела у этого то ли медикуса, то ли инквизитора обстояли неважно. Мориц Беро, раненый стрелой в плечо с трудом держался на ногах. Нетрудно было догадаться, чем все это кончится, мне повезло – я не видел расправы, еретики отделили меня от остальных пленных и заперли в бывшей резиденции капитана.
Итак, я остался один, без клочка бумаги или пергамента, без пера, без стилета (его-то и отобрали в первую очередь), без надежды, без малейшей возможности изготовить гримуар. Пришлось сесть на единственный шаткий табурет и предаться бесплодным размышлениям о событиях, которые шли сами по себе, ничуть не сообразуясь с моими надеждами и интересами.
Солнце, которое взошло так бодро, теперь утомилось и медленно-медленно ползло к полудню, комната раскалилась, в ней стояла невероятная духота. Я распахнул окно и перегнулся через подоконник – во внутреннем дворе как раз наводили порядок, тела убитых, предварительно избавив ото всего ценного, без церемоний оттаскивали в сторону за ноги, лужи стылой крови обильно засыпали песком.
Пришлось поспешно захлопнуть окно – от вида этой сцены жара в комнате как-то сразу поубавилась. Я вновь опустился на табурет и решил терпеливо ждать, как всегда уповая на обман и импровизацию – личные беды следует встречать достойно, но ни к чему выдумывать их заранее.
