Ночевала я дома – настояла на этом, сказав Альберту, что мне срочно требуется время и пространство, чтобы все это переварить. Сказала резко, почти хлопнув дверью перед его озадаченным лицом. Барс мои слова одобрил громким, довольным мурлыканьем, усевшись на подоконник и сверля графа взглядом своих зеленых глаз. Он, похоже, не пришел в восторг от моего "истинного", это было видно по вздыбленной шерсти и подергивающемуся хвосту. Да и тот отвечал ему полной взаимностью – его взгляд, брошенный на кота перед уходом, был холодным и оценивающим, как у хищника, заметившего конкурента. Но в дела мужчин, пусть даже один из них кот, а другой – граф-оборотень, я лезть не стала. У меня хватало своих проблем. А вот собственные мысли и чувства мне были куда интереснее, хоть и пугающе непонятны.
Получалось, что теперь я просто обязана была выйти за этого оборотня, Альберта. Не по любви, не по выбору, а по воле каких-то далеких богов, связавших нас этой странной "истинностью". Боги заставят, связав нас невидимыми путами, и никакого другого выбора у меня не имелось. Он, Альберт, вчера еще бодро заверил, что не был против моей работы в лавке и после нашей свадьбы. Дескать, занимайся своим делом, истинная. И, казалось, я должна была радоваться этой крошечной уступке, этому островку привычной жизни в море неопределенности. Но я, скорее, была растеряна до глубины души. Никогда не думала, что мою жизнь, такую независимую и предсказуемую, будет контролировать муж, пусть и граф, от и до. Всегда была полной хозяйкой себе и своим поступкам – куда пойти, что купить, как распорядиться заработанными монетами, когда запереть лавку. А теперь… Теперь решения, казалось, принимались за меня высшими силами через посредничество самоуверенного оборотня.
В общем, спала я плохо. Ворочалась на простынях, которые казались то слишком колючими, то ледяными. Долго не могла уснуть, прислушиваясь к ночным шорохам города и тихому храпу Барса на своей лежанке. А когда уснула, видела всякие кошмары: то меня преследовали горящие желтые глаза в темноте, то двери моей лавки намертво запирались сами собой, то я тонула в холодном, темном озере, а на берегу стоял Альберт и невозмутимо наблюдал. Ну и, соответственно, утром проснулась не выспавшаяся, с тяжелой, туго набитой ватой головой, с ощущением песка под веками, и злая на весь свет – на богов, на Альберта, на ранний рассвет, на необходимость двигаться.
Пора было вставать, завтракать (хотя есть не хотелось совершенно), переодеваться из мятой ночнушки во что-то приличное и идти в лавку. Привычная рутина звала, сулила хоть какое-то подобие нормальности. А мне хотелось только одного: зарыться глубже в подушку, натянуть одеяло через голову, завернуться в теплый, уютный плед, как в защитный кокон, и лежать в постели. Лежать и думать, пытаясь размотать клубок мыслей. Потом, может, спать, забывшись тяжелым, без сновидений сном. Проснуться – и снова думать. Потом опять спать… Прятаться от мира, который вдруг перевернулся с ног на голову.
Барс, едва увидев меня, такую «красивую» – с синяками под глазами, в помятой ночной рубахе и с волосами, всклокоченными вороньим гнездом, – уселся посреди кухонного стола, умывая лапу с преувеличенным тщанием. Он приостановился, окинул меня медленным, оценивающим взглядом от кончиков тапочек до макушки и ехидно спросил:
- Ты по каким крышам бегала? Или дралась с домовым? Видок – просто прелесть.
- Иди ты, - вяло огрызнулась я, переступая порог кухни и ощущая, как холодный кафель леденит босые ступни. Подошла к магически охлаждаемому шкафу – местному аналогу холодильника, – с трудом отворила тяжелую дверцу. Холодный парок ударил в лицо. Налила себе полный стакан ледяного молока и сделала большой глоток, надеясь, что холод пробьет туман в голове. – К кошкам своим. Или к сметане. Отстань.
- Добрая ты, я погляжу, с утра, - фыркнул Барс, спрыгивая со стола с тихим стуком когтей о пол. – Прямо солнечный лучик. – Но больше меня не доставал, чувствуя, пожалуй, границу, за которую заходить сегодня не стоило.
Лишь молчал красноречиво. Следовал за мной по пятам из кухни в спальню, усаживался на комод или на подоконник и просто смотрел. Его зеленые глаза, полные немого вопроса и кошачьего осуждения за мой вид и настроение, были красноречивее любых слов. Его тихое присутствие само по себе было комментарием.
Впрочем, мне было пофиг. Я во время его многозначительного молчания и в порядок себя кое-как привела – умылась ледяной водой, что заставила меня вздрогнуть и немного оживиться, и оделась в самое простое, не требующее застежек платье темного цвета (оно хоть как-то скрывало мою бледность и помятость), и кое-как причесала непокорные волосы, собрав их в тугой, небрежный узел. И вышла из дома. На работу. В лавку. Твердо захлопнув дверь, будто отсекая не только квартиру, но и весь вчерашний сумбур.