Магия артиста полностью

Зане не знаю я, в какую землю лягу...

Строки оказались пророческими, но мы этого пока не знаем.

Граждане провожающие целовались с отъезжающими, покидали перрон. Администратор Леня приветливо простился: «Пока, Михал Михалыч. До Москвы», — и поспешил к своему более скромному вагону. Бутман и про­водник спального вагона стояли в дверях, готовые подхватить, едва тронет­ся поезд, расчувствовавшегося и слегка подвыпившего народного артиста. А Миша читал мне на прощание:

— Ни страны, ни погоста

не хочу выбирать.

На Васильевский остров

Я приду умирать...

Хоть Козаков и Бродский питерцы и таковыми называли себя даже когда город назывался Ленинградом, не судьба им упокоиться там: поэт спит в Венеции, на острове-кладбище Сан-Микеле, через стену от импресарио Сер­гея Дягилева и композитора Игоря Стравинского — три великих изгнанника России. А Миша давно говорил, что хочет лежать рядом с мамой Зоей, дваж­ды прошедшей ГУЛАГ, а это в Москве. Но зная исход, скажу, что и этому не суждено исполниться.

Подсаживая его в вагон, я спросил:

— Сдашь «Свадьбу Кречинского», а что дальше, Миша?

— «Король Лир» в театре Моссовета. Ставить будет Павел Хомский по моим разработкам.

— Лира, конечно, будешь играть сам?

— Да. Это станет моим прощанием со сценой.

Я уже тогда знал, что это не так.

Минские интеллектуалы и любители изящной словесности дважды прослушали «Концерт для голоса с саксофоном».

Программа следующего четного, 2006 года именовалась «От Пушкина до Бродского». Билетов в трехъярусный зал Дворца профсоюзов не стало уже за четыре дня до выступления Козакова.

Вышел на пустую сцену — стройный, гибкий, элегантный, с неболь­шой «шкиперской» бородкой — новое в обличье! — в бежевой рубашке с расстегнутым воротником, низко-низко поклонился. Зал взорвался долги­ми аплодисментами.

— Расцениваю это как аванс, большую для меня честь. Но, как говари­вала моя бабушка: «Не хвались, идя на рать, а хвались, идя... с рати».

Подошел к микрофону. Зал замер. И начался...

Второй монолог для 1 % минчан и закулисный — для молчаливого друга-слушателя

Первое отделение — часовая медитация: лишь Пушкин.

— Знаешь, я все такой же старый дурень — «романтик», видишь ли! Как открою большой красный том Пушкина, каждый раз нахожу что-то новое, словно впервые углубляюсь!

Глубоко затянулся трубкой. После его ухода в невозвратность я пере­смотрел фотографии — и оторопел: он везде с трубкой! На самом последнем моем фото — с сигаретой. Удивляться ли роковому диагнозу!

— У христиан — Христос, у мусульман — Магомет, у кого-то там Будда, Шива... А культ поклонения в русской культуре — светлый Пуш­кин. Как начал в детстве читать его, так поныне... А мне же, Вовочка, семьдесят один.

Отвечает на записку из зала:

— Программу намечаю только приблизительно, тематически, по авторам. Но что и за чем читать, какие конкретно стихи — это каждый раз сердце под­сказывает, вот как сегодня. Словом, импровизация, как в джазе. Нет люби­мого более или менее, нет.

Лукавил артист. Не было творческой встречи, умного застолья, высту­пления по телевидению, концерта, чтобы не прочитал пушкинское «Призна­ние» («Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!»), Давида Самойлова «Пестель, Поэт и Анна» («Он вновь услышал — распевает Анна. И задохнулся: «Анна! Боже мой!»). Вот захотелось ему сегодня — и прочитал хрестоматийные «Жил на свете рыцарь бедный», «На холмах Грузии лежит ночная мгла».