Магия артиста полностью

Все размышляю: почему директор поддался искушению, зачем ему, жив­шему скромно, не транжире, который не пил, не гулял по ресторанам, не играл в карты, были эти неправедные деньги? Для чего?

А не для чего. Это его тайна, разгадку которой и сам, возможно, не знал. Просто нагибался и поднимал, что лежало при дороге. Просто поднимал.

Очень умно поступил я, когда заканчивались съемки «Всей королевской рати»: покидая Москву, оставил деньги механику съемочной аппаратуры, который никогда не расставался с фотоаппаратом. И вскоре прислал он мне пакет с полусотней снимков: рабочие моменты, кадры фильма, портреты актеров. На них мы: молодые, целеустремленные — все еще было впереди! Остатки «Рати» — те, кто снимались в моем «фильме о фильме» «Королев­ская рать. Трагедии и тайны», — на экране не такие уже молодые, но все еще полные надежд, желания осуществить будущие проекты.

Но Время рассудило по-своему.

Иосиф Бродский утверждал, что поэзия интересна всего одному проценту населения Земли.

Знаменитый артист и режиссер Михаил Козаков почти в каждый четный год этого столетия приезжал в Минск. С моноспектаклем «Дуэт для голоса с саксофоном» в 2002 и в 2004-м держал...

Монолог для 1 % минчан и закулисный — для молчаливого друга-слушателя

Знаменитый джазовый музыкант Игорь Бутман под записанный «мину­совый» аккомпанемент играл на саксофоне, а Миша читал стихи Бродского. Козаков музыкально одарен, в московской богеме авторитет в вопросах джаза, он сам подбирал мелодии, выстраивая композицию чтецкого спектакля.

Он двигался, пританцовывал, замирал — все сплеталось с музыкой. Бут­ман выдувал бравурный «Марш победителей», а артист, словно превращаясь в памятник или в самого вояку-полководца, бросал в зал строфы жестокой оды «На смерть маршала Жукова»:

Спи. У истории русской страницы

хватит для тех, кто в пехотном строю

смело входил в чужие столицы,

но возвращались в страхе в свою.

Звучали под соответствующий аккомпанемент «Мексика», «Царь Макси­милиан», «24 мая 1980 года», «Пятая годовщина» — Бродский к Рождеству Христову сочинял «итоговое» стихотворение — отчет за прошлый год. А еще читал Миша строфы, которых я не встречал в сборниках поэта, — их артист откуда-то «выкапывал».

И в какой-то момент второго спектакля я неожиданно заметил, что Коза­ков поразительно похож на «нобелевского лауреата»: сияющей лысиной, сутулостью, непримиримо-ироническим выражением лица, распевностью чтения стихов. Особенно это впечатляло в финале, когда, подтанцовывая под фиоритуры саксофона Игоря, собирал со столика листки со стихами, очки, набрасывал твидовый пиджак.

— Мне уже говорили об этом, — не без удовольствия согласился Миша, собираясь после ужина к поезду. Надел пеструю кепочку — и тут сходство с Бродским сделалось абсолютным: он знал об этом, может, и стремился, а потому усмехнулся.

Поужинали. На выходе из ресторанного гардероба на узкой лестнице две фигуры в кожаных пиджаках расступились настолько, чтобы мы проти­снулись.

— Эх, нет Паши. Эту шпану враз разметал бы!

Это он о незабвенном друге Луспекаеве — богатыре, сыне армянина и донской казачки.

В агрессивной козаковской интонации я узнавал черты его молодо­го: богемного фанфарона, задавалы, вызывающе агрессивной кинозвезды, любимца очарованной им публики, особенно женщин.

Вышли на проспект, он еще остывал после физически трудного спек­такля.

— Да, ты прав, воспринимается все на едином дыхании, легко — в это верю. Но как тяжко работается. Наша «Королевская рать» давалась тяжело — помнишь? — да еще мое тяжелое душевное состояние. (Он тогда покидал навсегда «Современник», разводился с Медеей.) «Безымянная звезда» дава­лась тяжело, «Покровские ворота», «Тень» — все тяжело, тяжело.

— Что-то же собираешься снимать?