«Магия, инкорпорейтед». Дорога Доблести полностью

Женщина или девушка — не знаю. С первого взгляда я дал ей лет семнадцать-двадцать. Позже, когда я получил возможность посмотреть ей прямо в лицо, она по-прежнему выглядела на восемнадцать, хотя ей могло быть и сорок. Или сто сорок. Она обладала безупречной красотой, которая не зависит от возраста. Ну как Елена Прекрасная или Клеопатра. Может, она и была Елена Прекрасная; не Клеопатра точно — та, как известно, рыжая, а эта — натуральная блондинка. Кожа у нее была золотистой, как корочка у свежеподжаренного гренка, без намека на след от бикини, а волосы на два тона светлее кожи. Они свободно струились по спине восхитительными волнами и, казалось, никогда не знали ножниц.

Рост высокий, чуть пониже меня, и, надо думать, вес тоже поменьше, жира никакого, кроме той тонкой прокладки под кожей, что так смягчает женские формы, скрывая мускульную основу. Осанка ее напоминала о ленивой мощи львицы.

Плечи — широкие для женщины, почти такие же широкие, как ее женственные бедра. Талия могла бы показаться широковатой у женщины более низкого роста, а у нее выглядела восхитительно тонкой. Живот не впалый, а соблазнительно круглящийся под тяжелой грудью. Груди… Только ее широкая грудная клетка могла поддерживать тяжесть таких грудей, которые в другой ситуации показались бы слишком роскошными. Они были крепки и высоки и лишь чуть подрагивали в такт шагам, увенчанные розовато-коричневыми сосками — женскими, не девичьими.

Пупок заставлял вспомнить персидских поэтов, любивших сравнивать его с драгоценными камнями. Ноги длинные, даже учитывая ее рост, кисти рук и ступни не маленькие, но тонкие и грациозные. Она вся была изумительно изящна, и просто невозможно было представить ее в какой-нибудь грубой позе. И это притом что тело ее было столь гибко, что казалось, она, как кошка, может принять любое, самое невероятное положение.

Ее лицо! Как описать абсолютное совершенство? Разве что сказать, что, увидев такое лицо один раз, вы уже никогда его не забудете. Губы полные, рот довольно большой, слегка изогнутый в легкой улыбке, даже если лицо спокойно. Цвет губ — ярко-красный, но если она и пользовалась косметикой, то так искусно, что я не заметил и следа краски, а уже это делало ее уникальной, так как в этот год все женщины увлекались губной помадой «Континенталь», ненатуральной, как корсет, и наглой, как ухмылка шлюхи.

Нос прямой и крупный. Не какая-нибудь кнопка. Глаза… Она перехватила мой восхищенный взгляд. Разумеется, женщины готовы к тому, чтобы на них смотрели, готовы хоть в обнаженном виде, хоть в бальном платье. Но такое беззастенчивое разглядывание хоть кому может показаться хамством. Тем не менее я сдался лишь через несколько секунд, стараясь запомнить каждую линию ее тела, каждый его изгиб.

Наши взгляды встретились, она смотрела на меня так же прямо и упорно, как я на нее. Я покраснел, но отвести глаз все равно не смог. Ее глаза были такого темно-синего цвета, что казались почти черными, во всяком случае, были темнее моих — карих. Я хрипло сказал:

— Pardonnez-moi, ma’m’selle[29], — и усилием воли отвел взгляд.

Она ответила по-английски:

— О, я не возражаю. Смотрите сколько угодно. — И с ног до головы оглядела меня, так же тщательно изучая мое тело, как я изучал ее. У нее было теплое контральто, удивительно глубокое, особенно в нижнем регистре.

Потом она сделала два шага и оказалась рядом со мной. Я хотел встать, но она жестом приказала мне сидеть, жестом таким повелительным, будто всю жизнь только и делала, что отдавала приказы.

— Не вставайте! — произнесла она. Ветерок донес до меня аромат ее тела, по коже побежали мурашки. — Вы американец?

— Да.

Я-то готов был побожиться, что она не американка, да и не француженка тоже. У нее не только не было и тени французского акцента, но и… как бы это сказать… француженки ведь всегда кокетничают, это у них в крови, этим буквально пропитана вся французская культура. В этой женщине кокетства не было, хотя уже одним фактом своего существования она бросала вам вызов.

Не будучи кокетливой, она обладала редким даром устанавливать близость в общении. Она разговаривала со мной так, как могут говорить только старые приятели, которые знают друг друга насквозь и непринужденно общаются tête-à-tête. Она задавала вопросы, в том числе глубоко личные, а я отвечал совершенно откровенно, причем мне и в голову не приходило — по какому праву она мне их задает? Имени моего она так и не спросила, так же как и я — ее. Впрочем, я вообще ее ни о чем не спрашивал.

Наконец она прекратила допрос, снова осмотрела меня — тщательно и спокойно. Потом задумчиво произнесла:

— Вы прекрасны! — и добавила: — Au’voir[30], — повернулась, прошла по пляжу до кромки воды и уплыла.

Я так обалдел, что не мог сдвинуться с места. Никто еще не называл меня красивым, даже тогда, когда мой нос был цел. А уж прекрасным…

Не думаю, что я чего-нибудь достиг бы, попробовав догнать ее, если даже предположить, что эта мысль пришла бы мне в голову. Эта женщина плавала что надо.