То обстоятельство, что комиссар позволил Мерси разделить с ним этот момент, непостижимым образом трогало её до глубины души. Сколько она его знала, она опасалась его, в нём ей вечно чудилось что-то дьявольское, непредсказуемое. Однако сегодня ночью часть его одержимости передалась Мерси, и она вдруг увидела Седжвика в новом свете. Теперь он напоминал ей археолога, нашедшего недостающий кусок античной мозаики и теперь бережно прилаживающего его на место, чтобы наконец увидеть труд своей жизни завершённым.
В голове у Мерси роились бесчисленные вопросы – о книге, об изысканиях, которые провёл Седжвик, а также об убеждениях, которыми он руководствовался, – однако она молча стояла и смотрела на него, испытывая трепет. Этот трепет относился не к нему самому, нет, она благоговела перед таинственным сокровищем, которое он держал в руках.
Девушка не сразу заметила, что что-то начало происходить: изменения в атмосфере зала были едва уловимыми. Только когда волоски у неё на руках встали дыбом, в животе что-то ухнуло, а сердце забилось как сумасшедшее, до неё дошло: то, на что они надеялись, началось. То, что Баррабас де Баррабас открыл несколько столетий назад, то, перед чем он испытывал столь панический страх, – всё это вновь заворочалось, пробуждаясь к новой жизни, чем бы это ни было.
Цыганка ошибалась, предполагая, что, однажды увидев, как Седжвик обращается с Книгой бутылочной почты, Мерси могла бы помочь ей повторить то же самое. Никаких сложных ритуалов, заклинаний или архаических символов, которые можно выучить наизусть и воспроизвести в следующий раз, – ничего этого здесь не было. Был только комиссар лондонской полиции и две книги: полный текст Баррабаса де Баррабаса и роман Чарльза Диккенса, раскрытый посреди запертой клетки. Результат безмолвного чтения Седжвика, пожалуй, больше всего напоминал химическую реакцию между двумя веществами, в результате которой на свет появлялось нечто третье. Поистине то, что разворачивалось перед глазами Мерси, являлось высшим воплощением библиомантики; в то же время в этом угадывалось что-то от алхимии. В незапамятные времена Баррабас де Баррабас скрестил эти две дисциплины, и впервые за всё время Мерси прониклась непоколебимой уверенностью в том, что эксперимент увенчается успехом. Уверенность эта пронизывала каждую клеточку её тела, витала в воздухе, окружавшем её. Из открытой «Тайны Эдвина Друда», лежащей посреди клетки, брызнули фиолетовые искры; одновременно рой светящихся букв взлетел со страниц Книги бутылочной почты и, словно влекомый ветром, перенёсся к прутьям клетки.
Отлепившись от витрины, на которую он опирался, Шарпин с открытым ртом шагнул вперёд, к клетке. Мерси осознала, что по-прежнему прижимает к груди ядовитую книгу: сейчас она не могла и думать о том, чтобы подсунуть её Седжвику. Не сейчас, когда на её глазах происходило чудо, предсказанное комиссаром.
Огоньки, исходившие из обеих книг, завертелись друг вокруг друга, словно насекомые в брачном полёте, оставляя в воздухе светящиеся полосы. По щеке Мерси скатилась слеза: она улыбнулась, заметив её. Внезапно один из огоньков вспыхнул ярче, затмевая остальные, раздался шорох, перешедший в рёв… «Возможно, всё это мне только кажется, – подумала Мерси, – возможно, это моё подсознание подкидывает мне яркие картинки, чтобы проиллюстрировать непостижимое».
Сияние теперь стало столь ярким, что Шарпин прикрыл руками лицо. Мерси закрыла глаза и вытянула руку, инстинктивно пытаясь нащупать что-то, за что можно ухватиться, чтобы не позволить бушующей библиомантике затянуть себя в книгу: эта опасность вдруг показалась ей как нельзя более реальной. Пальцы девушки нащупали мантию Седжвика: до этого мантия казалась ей смешной и напыщенной, теперь же её первосвященническая роскошь виделась абсолютно уместной. Впервые в жизни Мерси поняла, что и она тоже библиомантка, библиомантка до мозга костей. Остатки неприятия того, что с рождения являлось её неотъемлемой частью, наконец исчезли, она осознала, что принадлежит к этому волшебному миру, и замерла, очарованная необъятностью открывшихся перед ней возможностей.
Всё ещё стоя с закрытыми глазами, девушка почувствовала, как ладонь Седжвика ободряюще легла на её руку. Много месяцев назад они заключили пакт и теперь скрепили его рукопожатием. Ощущение того, что здесь и сейчас она находится там, где должна, перевесило сомнения. Затем яркий свет погас, Мерси снова открыла глаза, и Седжвик выпустил её руку.
В клетке лежал человек.
Брешь, проделанная в ткани бытия, была более не видна, но Мерси остро ощущала её. Ей казалось, что где-то там, у неё за спиной, открыта дверь, через которую веет книжным ароматом. Её охватила уверенность в том, что помимо реальности Клойстерхэма в мире существует и другая реальность. То же чувство Мерси испытывала в детстве, зачитываясь любимыми книгами. Тогда окружавшая её реальность бледнела, уступая место книжным приключениям, в которые девочка погружалась с головой, а выдуманный мир казался таким чётким, что граница между ним и действительностью стиралась.
