Я искренне надеялась, что удастся увести разговор в другое русло. Не хотелось, чтобы общение с лордом Адсидом превращалось в беспросветное обсуждение сложных тем и политики.
Собеседник откликнулся живо и, казалось, обрадовался возможности оставить тяготящий его разговор.
— Совершенно верно. Это было интересно, познавательно. Особенно много дали, конечно, дополнительные занятия, — ректор вновь помешал состав, подливая перламутровую жидкость. — Знаете, что меня тогда больше всего поражало?
Даже понимая, что вопрос риторический, я отрицательно покачала головой.
— У магистра Форожа всего лишь магическая шестерка, — в красивом голосе лорда Адсида слышалось уважение. — Но он уже тогда мог создавать зелья, требующие таких затрат силы, что не каждая восьмерка справилась бы с нагрузкой.
— Как же ему это удавалось? — недоуменно нахмурилась я.
— Особенные резервосберегающие техники, — пожал плечами магистр. — Не столь совершенные, как придуманные моим родом, но все же действенные. Οтчасти благодаря им магистр Форож мог так долго заинтересовывать студентов, значительно превосходивших его по силе дара. Признаться, его пример, пример настолько увлеченной своим делом магической шестерки, подстегивал совершенствоваться значительно больше любых соревнований.
Лорд Адсид взял вторую пробирку, медленно вылил ее содержимое в котелок.
— Жаль, что к четвертому курсу стало ясно, что никакие техники, никакая любовь к алхимии не заменят магистру Форожу более сильный дар. Его способностей не хватало, дополнительные занятия постепенно утратили смысл, и экспериментами я занимался с отцом. Именно ему удалось разбудить мой почти угасший интерес к алхимии.
— У магической девятки много возможностей, — согласилась я.
— Поначалу я ценил именно это, — ответил лорд Адсид. — Занятия стали яркими, с упором на изучение родовых рецептов. Способы дополнительного зачарования ингредиентов и сосудов дали фантазии крылья, показали новые возможности…
Он очень светло улыбнулся воспоминанию. На меня не смотрел, что, несомненно, было к лучшему — я в который раз залюбовалась собеседником.
— Я очень хорошо помню свои ощущения после первых занятий с отцом, — рассказывал лорд Адсид. — Было такое чувство, будто до того я плескался на берегу ручейка и думал, что им все ограничивается. А потом мне подарили океан.
Он недолго помолчал и продолжил:
— С другими дисциплинами так не было, потому что отец многое показывал мне дома. Еще до моего поступления в университет. Алхимию он не очень-то любил, поэтому ждал, пока я изучу основы здесь. И все же именно эти занятия мы оба особенно ценили. Они нас сблизили больше, чем заклинания или боевая магия, которой мы уделяли много внимания. Хорошо, что понимание истинного значения этих занятий пришло почти сразу…
Лорд Адсид как-то потускнел, а я почувствовала отголосок его печали. Тихой и светлой. С такой вспоминают любимых умерших. Знакомая грусть, с такой я думала о дедушке Нальясе.
— Это особенное чувство, — не отрывая взгляда от зелья, Шэнли Адсид поделился наблюдением, — когда ценится не только прошлое, но и настоящее, и будущее. Каким бы коротким оно ни было.
Он замолчал, сделал вид, что занят пыльцой. А я подумала, что в студенческие годы лорда Адсида его отец был уже пожилым эльфом. Ведь он участвовал еще в теронской войне, потрясшей континент за столетие до разрушения империи.
— Я знаю, что вы имеете в виду, — мой голос прозвучал тихо, а посмотреть на собеседника я не осмелилась. — Οсознать важность и истинное значение прошедшего просто. Трудно ценить то, что имеешь, до того, как это потеряешь. Потому что кажется, это будет всегда.
Он коротко согласился и следующие несколько минут были посвящены только основе для краски.
— Когда я пришел, вы пели, — лорд Адсид потянулся за половником. — Что-то очень знакомое, но я не могу вспомнить, что это за песня.
— Баллада о Ваттисе. Когда-то она была очень известна в империи.
Перемена темы меня радовала, и я не считала правильным это скрывать.
— Да, точно, — на губах собеседника появилась улыбка. — Тут ее редко поют. Хотя не менее редко мне встречаются поющие за работой, — признал он. — Допускаю даже, что это отличительная особенность уроженцев Терона. Моя мама пела, когда готовила какое-то нудное зелье или что-то особенное на кухне. Что-то, к чему не допускала прислугу. У ее сестры, моей тети, тоже такая привычка.
— Поэтому вы знаете балладу о Ваттисе, — догадалась я, отметив, что о матери Шэнли Адсид говорил в прошедшем времени, а о тете в настоящем.
Он кивнул.
— А «Песнь о скорлупке и море» вы знаете? — склонив голову набок, поинтересовался лорд.
Сам того не подозревая, он назвал одну из моих любимейших. Вместо ответа я просто ее спела.
Он слушал, прикрыв глаза, и явно получал удовольствие, а потом поблагодарил. Удивительно, каким теплым и уютным может быть простое «спасибо».
Эту гармонию, прекрасное умиротворение не хотелось нарушать. Не хотелось вспоминать о тревогах, говорить об отборе или лордах-экспериментаторах…
