– О, как необычно! – воскликнула она голоском высоким и чистым, как позвякивание вилки по хрустальному бокалу. Она показала портрет остальным, но почти сразу снова развернула его к себе и продолжила изучать его, не дав другим фейри даже разглядеть детали. Ее улыбка переменилась. В глазах появилась какая-то пустота. Придворные радостно перешептывались, и напряжение спало, но она стояла над портретом, будто оцепенев, рассматривая другую себя – ту, что могла почувствовать человеческую радость. Кроме меня, никто не замечал того, как странно это было.
«Никто, кроме меня и Овода, – поправилась я, – и Грача». Я снова бросила взгляд в сторону трона. Они тоже внимательно наблюдали за Наперстянкой.
Я вдруг вспомнила слова Жаворонка: «Овод предвидит события, прежде чем они происходят».
Тем утром он отказался позировать для моей первой демонстрации. Тогда я не придала этому значения, но сейчас задумалась. Ждал ли он чего-нибудь? Чего-то, что уже предвидел?
Краем глаза я заметила движение. Оглянулась и увидела, как Наперстянка быстро покидает тронный зал, держа портрет перед собой на вытянутых руках, как будто ей против ее воли впервые в жизни дали подержать младенца.
Мелко, почти неощутимо, задрожало перо в моих пальцах. Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться.
Следующим подошел Ласточка. Его изъян крылся в волосах – светлых, цвета паутины, и таких тонких, что они буквально парили вокруг его головы, как пушок молочая. По возрасту он казался чуть старше Жаворонка, но младше Грача; и его огромные глаза и юношеские черты отлично подходили для того, чтобы изобразить человеческое изумление. Когда я закончила портрет, он унесся, прижимая его к груди, и принялся хвастливо показывать его всем вокруг, особенно тем фейри, которым предстояло ждать своей очереди несколько часов.
Время тянулось медленно. Каждый портрет становился камнем, сумма которых позволила бы мне вымостить дорогу к дому. Я потеряла счет картинам, которые написала, запоминая лишь эмоции, которые использовала: любопытство, удивление, веселье, блаженство. Пигментов в мисочках становилось все меньше.
Все это время я чувствовала на себе взгляд Грача… и ни разу не рисовала скорбь.
Каждый из фейри по-разному реагировал на свое превращение. Кто-то смеялся, как будто это была забавная шутка. Кто-то вздрагивал и пугливо хихикал. Эти фейри, как я заметила, выглядели заметно моложе других. Те, что постарше, просто стояли и смотрели, как Наперстянка. А кто-то отходил в сторону, садился и молча смотрел вдаль; выражения их лиц были так мало похожи на человеческие, что я не могла даже представить себе, о чем они думали. Хотя фейри переставали стареть, когда достигали где-то возраста Овода, мне казалось, что эти старше всех остальных.
Рисовать весь день оказалось утомительно, как бежать марафонскую дистанцию. Мой правый локоть ныл от того, что я не разгибала его уже несколько часов. Ягодицы и колени страшно болели от бесконечного сидения. Мои пальцы, в каком-то спазме сжавшиеся вокруг пера, сначала одеревенели, потом заболели и, наконец, онемели; суставы хрустели, когда я распрямляла их. И сильнее всего болело мое лицо от натянутой улыбки. Должно быть, это оцепенелое выражение со временем стало жутковатым, но фейри этого, кажется, не замечали.
Через какое-то время многие фейри, уже получившие свои портреты, собрались на лужайке, чтобы поиграть. Я с облегчением осознала, что больше не являюсь главным предметом внимания, когда придворные начали играть в бадминтон и кегли. Все оживились. Я услышала, как позади меня ерзает на своем сиденье Грач. Моя улыбка на мгновение стала искренней, когда я представила себе, каково ему было так долго сидеть на одном месте.
Наконец он провозгласил:
– Надо сказать, не вижу смысла продолжать тут сидеть! – и унесся побеждать Ласточку в наземном бильярде. Далее он проиграл Наперстянке в жмурки, но, овладев собой, бесстыдно разгромил всех, кто играл в бадминтон и кегли. Жаворонок прыгала за ним, как любопытная бабочка, пока он выигрывал каждый матч на своем пути.
Я с интересом заметила, что фейри играли на человеческой скорости. Возможно, это правило делало игры более сложными и занятными. Я несколько раз видела, как перьевой воланчик пролетает мимо игрока на расстоянии, которое фейри уж точно могли преодолеть без особых усилий. Грач снял свой плащ и закатал рукава. Когда он двигался, изгибаясь, белая рубашка показывалась из-под его обтягивающего жилета, подчеркивая его стройность. Мускулы перекатывались на полуобнаженных руках, и слегка поблескивали капли пота на шее над расстегнутым воротником. Я видела, как он без лишних усилий сражал чудовищ, и понимала, что утомила его как раз необходимость сдерживаться. В каждом прыжке, в каждом ударе было заметно, как он старается играть вполсилы, как боевой конь, неловко гарцующий в тоненькой парадной сбруе.
