Но боливийцы уже перебрасывали на юг около шести тысяч человек, а в Парагвае начали мобилизацию десяти тысяч и назначили командующим в Чако полковника Эстегаррибию. Мне же, видимо, предназначалась роль «лесника». В общем — «приезжай скорее, ждем, целуем, любим».
Но если с автомобилями и стреляющими автокранами все понятно, то с танками и самолетами пока не очень. Особенно с самолетами — «недокобра», которую Белл назвал «Айракудой», получилась интересной, но сложной в управлении.
— Ходят, смотрят, — недовольно докладывал Белл, — а как только скажешь про трудности, разворачиваются и уезжают.
— Вы будто не американец, Дейл! Надо упирать на преимущества: посадка с обзором, защита сзади, рация, что там еще?
— Маневренность, аэродинамика…
— Вот про это и говорите, а недостатки упомяните в инструкции и в наставлении для пилотов. В конце концов, это не учебный биплан! Лучше скажите, что у вас творилось во время мятежа?
— У нас? — недоуменно поднял брови Белл. — Да вроде ничего, все работали… вот в городе были демонстрации и забастовки, а у нас только собрания в школе.
При упоминании школы, где рулила Габи, я чуть не заскрипел зубами, но сдержался.
Ну вот чего я от нее прячусь и делаю вид, что ее не существует? Надо просто объясниться и поставить точку. Вдруг у Габриэлы просто токсикоз, а я тут страдания на всю Барселону развел?
Услал Ларри за цветами, вечером подкатил к дому сеньоры директора, честь по чести, в костюме, постучался…
Открыла Габи, хотя за ее спиной маячила испуганная горничная.
— Здравствуй, — я протянул охапку белых роз.
— До свидания, — Габи захлопнула дверь у меня перед носом.
Я постоял на крыльце, повертел букет, потом положил его на ступеньки и пошел к машине. Ну что же, значит, токсикоз или что там у нее, продолжается…
— Женщины, босс, — философски вздохнул Ларри, выкручивая баранку. — Никогда не поймешь, чего им надо. В отель?
— Давай на аэродром, там переночую. Не хочу видеть эти напыщенные рожи.
В Овьедо меня дожидался Ося с двумя сногсшибательными новостями: во-первых, он доломал швейцарские власти, и они после долгих проволочек зарегистрировали нашу корпорацию, а Wegelin, Banque Cantonale de Geneve и Zurcher Kantonalbank открыли нам счета, обычные и номерные.
А во-вторых…
— Вот, — Ося гордо развернул передо мной пятнисто-желтый лист с готическими буквами, цветными виньетками и замысловатым гербом, в который свалили чуть ли не все геральдические символы сразу.
— Блин, что это???
— Мое свидетельство об усыновлении. Настоящий пергамент!
— И кто тебя усыновил, сиротинушка?
— Фрайгерр, то есть барон Шварцкопф 11-й.
— То есть ты теперь барон Шварцкопф 12-й? — я на секунду выпучил глаза, а потом меня пробило на дикий ржач.
«Железный капут», мать моя женщина!
— Ой, все! — буркнул Ося. — Зато я теперь немец, и меня могут принимать где угодно!
— Бьют ведь по роже, а не по паспорту! — напомнил я древнюю истину.
— Н-да? А как тебе это? — и Ося выложил на пергамент веленевое приглашение на вечеринку от Асторов в Биаррице.
Точно такое же, как и у меня. Может, действительно, развеяться? А то все заводы, контракты, министры…
Да гори они все синим пламенем!
С вечеринкой только одна прореха — Панчо. Бросить друга, а самим удариться в разгул не есть гуд, и мы с Осей долго соображали, как выдурить из Асторов приглашение на совсем обычного мистера Фрэнка Вилью.
— Хреново, что он мексиканец, вот испанца сделать графом раз плюнуть,
— Наоборот, — рассудительно возразил Ося, — здешние аристократы все наперечет, мгновенно вычислят.
— И что ты предлагаешь?
— Что нам мешает, то нам поможет! В Латинской Америке полно потомков испанских грандов, про которых все думать забыли.
Идею обмозговали, и Панчо у нас обзавелся новым прадедушкой — вычитанным в энциклопедии Хосе де ла Серна, графом де лос Андес, вице-королем Перу. А что у Панчо нет бумаг, подтверждающих титул, так сколько войн позади! Так что придется Асторам поверить на слово Грандеру и барону Шварцкопфу (тут меня опять пробило на ржач), когда мы представим Панчо явочным порядком, небось, не вытолкают.
До светского события оставалась неделя и мы использовали ее для поездки в Париж — давно требовалось провести несколько встреч. В поезд с нами увязалась Галина Махно и Эренбург по своим делам. Илья попутно хотел проведать Маяковского, на полтора года зависшего во Франции в компании Татьяны Яковлевой — ну а что, великому пролетарскому писателю Горькому на Капри отвисать можно, а пролетарскому поэту на пляжах Ривьеры нельзя?
Перспективы у него так себе, Советская власть в лице товарища Сталина понемногу всем фитилек прикручивает, Горького все больше в Союзе стараются держать и Маяковского тоже к рукам приберут. А там и 37-й год близок, если не «залечат», как Алексея Максимовича. Но Володя уже протянул дольше, чем в реале, бог даст, еще несколько лет будет стихи сочинять.
