Особенно с его отношением к армии, где хвастливое: — «Да мы их шапками закидаем», — принимается за догму.
Я уже понимаю, что маховик Истории сдвинулся, причём, в сторону ускорения. Мои Перлы и магия тому свидетели.
Но государство, и его первые лица, словно не от мира сего. Живут воображаемой жизнью, до сих пор надеясь, что, победив армию французов они стали неприкосновенны.
И как мне убеждать гордых победителей Наполеона, что нужно не количество солдат увеличивать, отрывая мужиков от земли и промышленности, а саму армию реформировать?
Нужен не экстенсивный, а интенсивный уровень её развития?
Никак. Не услышат и не поймут.
В одночасье эту махину, даже будь я Императором, и то не подвинуть.
Впрочем, стоит ввязаться в бой, а дальше война покажет…
И пусть в моих предстоящих сражениях не будет прямого мордобоя и крови, но они от этого не станут более значимыми.
В Малом театре давали «Отелло». Со знаменитой Екатериной Семёновой в роли Дездемоны.
Ложу я достал через Дельвига, пусть и дорого, но оно того стоило. Катенька зачла мне этот маленький подвиг.
К сожалению, за час, проведённый в кафе нашего доходного дома, я не успел её научить формировать Перл, предназначенный выполнять роль театрального бинокля. Однако так даже лучше вышло. Смущаясь, она попросила о дополнительном уроке. Улыбаясь, пообещал. В любое удобное для неё время.
А потом мы поехали в театр.
Екатерина Дмитриевна, закутанная в бархатную шаль, с нетерпением ждала начала спектакля. Ложи бенуара, где мы расположились, давали прекрасный обзор сцены, но при этом скрывали нас от любопытных взглядов.
— Говорят, Семёнова сегодня в ударе, — шепнула она, поправляя перчатки. — В прошлый раз, когда я видела её в «Федре», она довела половину зала до слёз.
Занавес дрогнул, и в зале воцарилась тишина.
Отелло — могучий, страстный — уже ревновал, ещё не зная причины. А Дездемона… Ах, эта Дездемона! Семёнова вышла на сцену — и казалось, будто сама невинность сошла с полотен старых мастеров. Её голос, то нежный, то полный отчаяния, проникал в самое сердце.
— Боже, как она играет, — прошептала Катенька, сжимая веер. — Смотри, как дрожит её рука, когда Отелло приближается…
Я украдкой взглянул на Голицыну — её глаза блестели в полумраке. Она дышала в такт происходящему на сцене, словно сама переживала каждое слово.
Когда в финале Дездемона замерла в последнем вздохе, в зале кто-то вскрикнул. Голицына схватила меня за руку.
— Я не могу… Это слишком… — её голос дрогнул.
Занавес упал. Аплодисменты грохотали на весь зал, как гром. Семёнова вышла на поклон — бледная, почти невесомая, словно ещё не вернувшаяся из мира, где только что погибла её героиня.
— Хочешь, заедем куда-нибудь перекусить? — предложил я.
Голицына покачала головой.
— Нет… Не сейчас. Мне нужно прийти в себя.
Помолчали, давая улечься впечатлениям.
— Странно, — наконец сказала она. — Чем прекраснее искусство, тем больнее после.
И, вздохнув, взяла меня под руку, чтобы идти домой.
— Александр Сергеевич, здравствуйте. Можно вас на пару слов? — услышал я знакомый голос из-за спины.
Оглянулся. Ба, какие люди! Сам Великий князь Николай со свитой из трёх молодых людей и пары девушек. Мы чуть отошли в сторону и остановились у одной из колонн.
— Я знаю, что вы встречались с государем, и сумели произвести на него впечатление, — негромко сказал Николай, — Ваши идеи мы ним дважды обсуждали, и если коротко, то я получил карт-бланш на большинство наших начинаний. Предлагаю встретиться в Царском Селе послезавтра в полдень. Обсудим, с чего начнём. Надеюсь, у вас имеется план. А сейчас пойдёмте, представлю вас своей супруге.
— План имеется. А обе дамы выглядят великолепно, сочту за честь, — машинально сказал я дежурные фразы, пытаясь сообразить, что именно было одобрено государем.
Что могу сказать. Александра Фёдоровна, до принятия православия Фридерика Шарлотта Вильгельмина, отличалась грациозностью, любезностью и весёлостью. Компанию ей составляла близкая подруга детства, графиня Цецилия Гуровская, ставшая женой русского офицера Фредерикса. Изъясняться вся компания предпочитала на французском.
Из театра мы вышли вместе, а затем раскланялись, прощаясь. Незамеченным такое событие не осталось. На нас глазели со всех сторон.
— Вы говорили с Великим князем, как с равным, — словно невзначай заметила Екатерина Дмитриевна.
— Надеюсь, никому, кроме вас это не бросилось в глаза?
— Вроде бы нет, разве что Их Высочество бровями сыграла, — сказала наблюдательная Катенька.
— Надо будет ей что-нибудь забавное подарить, — вслух сделал я себе заметку.
— Пруссачке и забавное? Не поймёт. Зато швейной машинке, хорошо оформленной, будет чрезвычайно рада. Как и всяким новым образцам тканей.
Столь меткие замечания заставили меня по-другому взглянуть на Голицыну. Как советчица она оказалась на удивление хороша. Ещё бы, кто, как не она, знает жизнь двора изнутри. И матушка ей в помощь.
В Царское Село я прибыл вовремя, но не в карете… на СВП.
«Удивить — значит победить!» — это цитата из учения Александра Васильевича Суворова из его знаменитых трудов «Полковое учреждение».
