— А пожалуй, вы правы! Пусть Веснин узнает, почем фунт лиха и что это за профессия — изобретатель.
— Согласен, что Вонский и Рокотов весьма полезные субъекты, — сказал и Артюхов. — Насколько я понимаю в этом деле, так тут применимо такое золотое правило: чем совершеннее тормоза, тем выше допустимые рабочие скорости механизмов.
— Ого, вы сделали большие успехи в точных науках, Михаил Осипович! — кротко улыбнулся Студенецкий.
— Итак, — резюмировал Жуков, — в основном мы договорились: совещание созвать, организационную сторону поручить Аркадию Васильевичу.
Но прежде чем Жуков успел сказать, что считает разговор на эту тему законченным, Студенецкий погладил бороду, кашлянул и произнес нечто отдаленно напоминающее не то «гм, гм», не то «бам, бам».
— У вас есть дополнения? — осведомился Жуков. Тяжелые, немного припухшие веки директора завода чуть дрогнули. Шрам над переносицей побледнел. Смуглое, почти оливковое лицо еще более потемнело, когда прищуренные черные глаза Жукова встретились с глазами Константина Ивановича.
Мало кто на заводе мог вынести пристальный, с прищуром взгляд Жукова в минуты его гнева. Но технический директор смотрел на Жукова спокойными, светлыми, как всегда, очень ясными глазами.
— Нет, дополнений не имею, — произнес он и погладил бороду.
Таким образом, было решено на предстоящее совещание по магнетрону пригласить эксперта Комподиза Вонского, профессора Рокотова и академика Мочалова. Существовал еще один человек, присутствие которого на совещании могло бы иметь решающее влияние на судьбу дальнейших работ Веснина. Это был директор Детскосельской ионосферной станции, Евгений Кузьмич Горбачев, который уже несколько лет занимался проблемами радиообнаружения ночью, в темноте, сквозь дым и туман. Работы Горбачева имели оборонное значение и были известны ограниченному кругу лиц. Ни Дымов, ни Артюхов, ни даже директор завода Жуков не были осведомлены об этих работах. На заводе Горбачева знали как требовательного, придирчивого заказчика, но не были в курсе того, куда шли и как в дальнейшем применялись выполняемые заказы. Один лишь Студенецкий знал о работах Горбачева. Будучи некоторое время научным консультантом всего Треста электрослаботочной промышленности, Студенецкий, естественно, имел — сведения об опытах, проводившихся на Детскосельской ионосферной станции. Но Константин Иванович не счел нужным выдвигать кандидатуру Горбачева в качестве возможного участника совещания.
Студенецкий знал Горбачева как человека весьма доброжелательного, энтузиаста, готового поддержать каждое встречавшееся на его пути, как он говорил, «молодое дарование». Горбачев не ведал зависти, утверждая, что каждая новая работа в том же направлении «льет воду на нашу мельницу». По совокупности всех этих свойств своего характера Горбачев не был упомянут Студенецким как лицо, присутствие которого было бы желательно на данном совещании. Горбачев не был приглашен.
Когда Жуков остался один, Алла Кирилловна вошла в кабинет и положила на стол письмо, нераспечатанное и не помеченное штампом: входящий номер такой-то.
Письмо без конверта было сложено треугольником и отправлено без марки. Жукову довольно было взглянуть на детский, но уже небрежно размашистый почерк с завитками и хвостиками, чтобы давно знакомое, смутное предчувствие предстоящего огорчения овладело им.
В нижнем углу треугольника стоял штамп военной школы, на вершине треугольника — круглая печать сельской почты.
Он мог изучать только эту внешнюю сторону письма, потому что прочитать самое письмо сейчас уже не было времени.
В эти часы каждую неделю Жуков принимал работников завода, желавших говорить с директором по личным делам.
Прием происходил обычно в присутствии председателя заводского комитета Карповой и начальника отдела кадров Пахарева.
Пахареву довольно было, здороваясь, бросить на директора беглый взгляд из-под очков, чтобы тотчас отойти к своему обычному в эти дни месту и углубиться или сделать вид, что углублен в изучение личных дел каждого, кто был сегодня записан на прием.
Несмотря на загруженность Жукова тем огромным и ответственным делом, какое ему было доверено и которому он отдавал все свои силы и все свое время, мысль о сыне, о первенце Игоре, тревожила его часто. Эта тревога была скрыта от самых близких, но чем скрытнее была она, тем глубже Жуков ее ощущал.
«Почему Игорь после двух месяцев молчания написал не домой, как обычно, а сюда, на завод? Письма с хорошими новостями дети не адресуют родителям по месту службы. Следовательно, Игорь имел некоторое основание скрыть это письмо от матери и сестер».
Но сейчас Жукову было неловко читать личное письмо. Шумно хлопнув дверью, в кабинет вошла старуха Карпова.
Она не носила очков, и ее небольшие черные глазки видели достаточно остро. На заводских стрелковых соревнованиях она заняла в этом году третье место. Но, в отличие от близорукого Пахарева, она не увидела ничего особенного в лице директора и не заметила письма, лежащего перед ним на столе.
