Магнетрон полностью

Отхлебнув чая и торопливо прожевывая бутерброд, Николай Александрович развернул наконец так долго пролежавший на столе маленький белый треугольничек.

Дорогой папа, — прочел директор. — Я получил твое письмо, в котором ты спрашиваешь, почему я так долго не писал. Но ты же знаешь, что из всех родов оружия перо для меня самое страшное. Мне очень стыдно, что мое молчание заставило тебя обратиться к нашему командиру.

Меня вызвали перед сигналом ко сну, и командир такие ужасы рассказал мне о скверных детях, что я на пятнадцатом году жизни решил стать пай-мальчиком (ведь исправиться никогда не поздно). И вот, как видишь, едва пришел в роту, так сейчас же вырвал страницу из тетради и пишу тебе на ней это письмо. А завтра будет проборка за тетрадь.

Трудно быть хорошим, но впоследствии я постараюсь.

Папа! Пришли, пожалуйста, своему крошке, если можно, твой старый фотоаппарат «ФЭД». Мы проходим полевое ученье в такой изумительно красивой местности, что тебе интересно будет посмотреть. Присылаю тебе один снимок. Правда красиво? Это на пляже. Третий с правого края — это мой друг Митя Неволин, я тебе уже рассказывал о нем, а рядом с ним так сказать, спиной к зрителям — твой бессовестный сын.

Маме и сестрам про это письмо не говори. Им надо писать нежности, а я еще не собрался. Скоро и им напишу, и в том письме тебе будет только привет, а про это письмо если скажешь, они обидятся, что я тебе первому написал. Но ведь тебе я пишу, не думая, а им уж я постараюсь. Тем более что Митя у нас поэт, и он всем мамам и сестрам такие ласковые письма умеет сочинять, что их смешно читать.

Жму руку, твой сын Игорь Жуков.

Не выпуская из рук вырванный из тетради листок с таким насмешливо дерзким и даже несколько наглым письмом, директор откинулся на спинку кресла и на мгновенье сомкнул веки. Крупные складки кожи на его лице от крыльев носа к углам рта и мягкая сетка морщин вокруг глаз были совершенно неподвижны. Издали его можно было принять за спящего, если бы вся поза не была такой напряженной.

Устал. Он сегодня очень устал.

И такую страшную усталость Жуков ощутил только сейчас, прочитав письмо.

Этот красивый, ловкий, всегда находчивый на острые слова мальчик был непонятен своему отцу.

Когда Николай Александрович видел таких, как он выражался, пижонов на улице, в трамвае или в кино, у него всегда против них возникало не совсем доброе чувство, которое можно было бы — правда, не абсолютно точно — выразить словами: «Вот, мол, для кого мы революцию делали!..»

Боязнь, что сын вдруг окажется в стороне от борьбы, постарается избежать трудностей, сопряженных с понятием личной чести и чести родины, делала Жукова недоверчивым не к молодежи вообще, а именно к своему сыну.

При безмерной занятости Жукова тем огромным и ответственным делом, какое он возглавлял и какому отдавал максимум своего времени, мысль о сыне Игоре тревожила его подспудно, скрытно, но постоянно.

Жуков настоял на том, чтобы сын, окончив семилетку, определился в военное училище. Мать была огорчена предстоящей разлукой с сыном, но в конце концов согласилась с доводами Николая Александровича.

Когда Игорь на зимние каникулы приехал домой, отец убедился, что форма оказалась мальчику к лицу и что сам мальчик это отлично сознавал. В дни каникул особенно раздражало Жукова то, что Игорь позволяет матери приносить себе кофе в постель и не возражает, когда сестренки оказывают ему самые рабские услуги — вроде чистки сапог.

Сам же Игорь все свое время проводил в театре и кино со знакомыми мальчишками или на катке, но избегал при этом кататься с сестрами.