— Владимир Сергеевич, не притягивайте меня за уши к этому вашему делу. Я не могу заниматься только генерированием сантиметровых волн и не видеть ничего другого, не думать ни о чем другом и не любить ничего, кроме многокамерного резонатора. Я не аскет. Мир широк, и не сделанного в нем много, помимо вашего магнетрона. Я больше не могу. Есть я могу хоть подошву, ходить могу в любых отрепьях, но писать я должен на хорошей бумаге и в абсолютной тишине.
— Коран пишут на коже газели куфическим письмом, — отозвался из своего «аквариума» Муравейский.
— Вероятно, это последняя из ваших острот, которую я вынужден слышать! — с достоинством произнес Ронин. — Я сегодня же передам Дымову заявление с просьбой освободить меня от работы.
Всем ходом событий Веснин уже был подготовлен к возможности ухода Арнольда Исидоровича с завода. Манифест Ронина о тишине и бумаге не был для Веснина неожиданным ударом. И все же он очень огорчился.
Ронин здесь был единственным, кто в совершенстве владел математическим анализом. Своими вычислениями он часто предупреждал ошибки или предварял результаты. Широкая, глубокая и разносторонняя эрудиция Ронина восхищала всех.
Люди реже сожалеют о сделанном, но горько сокрушаются о том. чего не сделали, но могли бы совершить.
«Я сам должен был следить за экспериментальной установкой», — корил себя Веснин. Ему захотелось тотчас попросить у Ронина извинения.
— Послушайте, Арнольд Исидорович, — вмешался в разговор Муравейский, — если вам так хочется уйти, то мы вас сами уволим. На этом вы только выгадаете. Увольняющемуся по собственному желанию полагается зарплата лишь за прошедшее время. А если мы сами вас уволим, то вы получите дополнительную компенсацию за две недели.
— Нет, на такую низость я не пойду! Я первый заявил вам, что ухожу, и заявлю об этом письменно. Продавать свою совесть за несчастные двести рублей было бы ниже моего человеческого достоинства!
— А за миллион? — ехидно спросил Муравейский. Но Арнольд Исидорович не удостоил его даже взглядом.
Веснин попытался было втолковать Ронину, что глупо отказываться от денег, которые, по закону, полагаются всякому уволенному.
— Оставьте его, Володя, — сказал Муравейский. — Получив на руки такую кучу денег, Арнольд Исидорович из-за этого мог бы расстроиться и расплескать, таким образом, на сегодняшний день чашу творчества.
Ронин дернул головой и презрительно, по-верблюжьи оттопырил нижнюю губу.
— Ввиду того, что ухожу я, а вы остаетесь, — сказал он Муравейскому, — можете считать, что своим острословием вы окончательно убили меня и мои работы. Надеюсь, столь лестное предположение еще выше поднимет вас в ваших собственных глазах.
— О нет, — пропел Муравейский, — все ваши творения, как и миазмы, не могут быть убиты. Они зарождаются самопроизвольно и разрастаются, как плесень. Это такая жалкая желеобразная, недоношенная, недописанная, бесформенная, бездушная чепуха, что я, право, жалею экспертов, на которых все это опять посыплется, как только вы уйдете с нашего завода. Читать и разбираться во всем этом добре, которое лучше не ворошить, может, конечно, только Вонский.
Ронин собрал все свои тетради, связал их бечевкой и вышел из лаборатории.
— Из-за вас он откажется теперь не только от выходного пособия, но и от зарплаты, — сказал Веснин Муравейскому.
— С него станется. Но не бегите за ним. Он сейчас сюда вернется — ведь он не оформил пропуска на сверток. Его из проходной пошлют обратно.
Дымов не поставил своей резолюции на заявлении Ронина.
— Аркадий Васильевич дал мне слово, что освободит меня от работы, как только я приведу в порядок и сдам ему свой лабораторный дневник, — смущенно улыбаясь, сказал Ронин Веснину. — Если вы свободны, Владимир Сергеевич, то я хотел бы, перед тем как уйду отсюда, по знакомить вас с кое-какими материалами. Думается, вы смогли бы их использовать для работы над импульсным магнетроном.
Когда они стали приводить в порядок записи и расчеты, у Ронина в глазах порой вспыхивало былое оживление: он начинал фантазировать о новых конструкциях, изобретал новые методы расчета. Но скоро он потухал, становился скучным. Было совершенно ясно, что воображение его занято мыслящими машинами или, может быть, еще чем-то новым и что никакие силы уже не удержат его на заводе.
Из лаборатории Веснин вышел поздним вечером. Он решил, что идти к Мочалову в такое время неудобно.
В последующие дни у Веснина было очень много работы, и он все так же поздно уезжал с завода. Стыд за свое затянувшееся посещение Мочалова, такой жгучий вначале, постепенно утратил свою остроту. И когда наконец Веснин все же собрался было пойти навестить Александра Васильевича, он узнал от Ронина, которого встретил в читальном зале, что Мочалов совершенно здоров. Ронин видел его в редакции пионерского журнала «Костер». Академик вел там беседу с юными электротехниками.
Ронин добавил, что циркулируют странные слухи, будто Мочалов уже не работает в Главном управлении электровакуумной промышленности, что он отстранен от руководства институтом ГЭРИ.
