Дома он застал Рогова за довольно оригинальным занятием: тот делал попытки разглядеть всего себя, от только что начищенных башмаков до галстука, в зеркальце для бритья. Других зеркал в хозяйстве Рогова и Веснина не водилось. На Рогове был новый костюм, с борта которого еще не была спорота сплющенная свинцовая пломба, а с рукава — картонный треугольничек с обозначением цены.
Рогов сделал было попытку изложить товарищу по комнате причину, побудившую его заняться своим туалетом, но выражался так витиевато и туманно, уклончиво и многозначительно, что сам первый же и рассмеялся.
— Тебе сегодня, если ты уезжаешь, это уже безразлично, — заключил свои излияния Рогов.
Он взял со стола бритву и решительным жестом срезал с борта пломбу, затем осторожно спорол с рукава билетик с ценой, завернул всё это в бумажку, надписал на ней год, месяц, число и спрятал в ящик стола, где у него хранились порошки от головной боли и письма.
Уходя, Рогов крепко пожал Веснину руку и произнес проникновенным тоном:
— Прощай, друг!
Убирая в стол свои бумаги, Веснин среди стопы старых записей увидел книгу —
До отхода поезда оставалось еще почти три часа.
«Пойду к Мочалову, — решил Веснин. — Скажу: не знаю, не умею, не могу построить импульсный магнетрон».
До Васильевского острова Веснин ехал трамваем, от моста лейтенанта Шмидта пошел пешком. За Невой, отражая последний отблеск заходящего солнца, сиял купол Исаакиевского собора. Высокий шпиль на крыше Адмиралтейства сверкнул подобно золотой игле и погас. По Университетской набережной Веснин дошел до старого академического дома.
Он посмотрел вверх на окна. Свет пробивался сквозь спущенные занавески. За одной из них мелькнул силуэт детской головы с распущенными волосами.
Веснин вошел в слабо освещенный вестибюль.
Когда он был здесь впервые, то не видел от волнения ничего. Теперь он был спокойнее, поднимался медленнее.
«Он ведь умер», — подумал Веснин.
На втором этаже тускло блеснула медная табличка, прибитая к черному дубу:
«Тоже покойный», — отметил Веснин.
На противоположной двери той же площадки висела дощечка с фамилией умершего академика Егорова.
Ужасное предчувствие остановило Веснина.
«Фу, глупости какие! — сказал он самому себе. — Ведь в каждой квартире любого дома умирают люди, но просто мы их не знаем. Умирают и родятся…»
Он поднялся на четвертый этаж.
На двери был приколот кнопками прямоугольник, вырезанный из белой чертежной бумаги:
Это было написано тушью, а снизу сделана приписка синим карандашом:
«Старшим звонить один раз, младшим — два раза».
Прежде этой приписки не было. Очевидно, младшие стали уж слишком общительны.
В другое время Веснин улыбнулся бы, прочитав этот призыв, но сейчас ему было не до смеха. Он вдруг оробел:
«Как же так, ворваться вечером, без приглашения? Может быть, вызвать кого-нибудь из младших и спросить у них, можно ли видеть Александра Васильевича?»
Цветные стекла над лестничной площадкой уже потускнели, казались одноцветными, непрозрачными.
«Нет, неудобно звонить без предварительной договоренности. И что за спешка? — сам себя убеждал Веснин. — Ведь все равно через два часа я буду в поезде и, следовательно, в ближайшие дни работать не смогу».
Веснин стал спускаться вниз. Он вышел на улицу, перешел на противоположный тротуар, оперся о гранитный парапет набережной и еще раз взглянул на окна квартиры Мочалова.
В одном открылась форточка, свет в другом погас.
По Неве скользил на своем собственном сияющем отражении маленький пароходик. Цветные фонарики мигали на палубе и в воде.
Если б человеку был дан дар предвидения, Веснин ни за что не уехал бы сегодня, не повидавшись с Мочаловым. То, что он не подчинился в тот вечер своему страстному желанию поговорить с Александром Васильевичем, никогда впоследствии не мог простить себе Веснин.
Домой он шел пешком. Времени оставалось слишком довольно, для того чтобы взять чемодан и пойти на вокзал.
