Прочитав письмо Кузовкова, Веснин готов был сию минуту мчаться в Москву. Потом он подумал, что совещание должно состояться на следующий день, и поездом на это совещание уже никак не поспеть. Перечитав письмо еще раз, Веснин понял, что вообще ему ехать действительно не с чем.
Если бы найти веские доказательства в пользу сантиметровых волн, если бы, кроме личного убеждения, что магнетроны лучше триодов, можно было бы привести убедительные экспериментальные данные… Нет, пока в пользу магнетронного генератора Веснин не мог привести ни одного убедительного доказательства…
Первым в ресторан явился Сидоренко. Его знакомый летчик дал обещание, что пойдет побриться на вокзал. В городе парикмахерские были уже закрыты.
Сидоренко стоял у окна и смотрел на воду. Свет из окон дробился на волнах. Желтые блики колебались, бежали к берегу, гасли. Но как только гряда волн выбегала из полосы отраженного света, блики вновь возникали на новых группах волн. Море вздымалось, с грохотом падало вниз. А свет из окон все дробился на волнах, не исчезал, не смывался…
Сидоренко помнил мать Веснина молодой и прекрасной. Он вспоминал, как учился в ее классе и как в день 8 марта ученики поставили ей на стол фиалки в граненом стакане. Она была их любимым, даже обожаемым преподавателем. Чем достигла она такой преданности, такого уважения со стороны учеников? Этого Сидоренко не мог бы и сейчас определить, но он хорошо помнил, с каким волнением ждал ее вызова к доске или ее взгляда.
Он помнил, как Лариса Евгеньевна пришла к ним домой, когда они с отцом вернулись с похорон матери. На окне у Толи стоял ящик, в котором он проращивал горох. Одни горошины лежали, разделившиеся на две дольки, из них дугой тянулся к земле белый нежный корешок. Другие уже пустили вверх два зеленых листика.
«Горошина уже не живет, — говорила Лариса Евгеньевна Толиному отцу, — а растеньице тянется к солнцу, на нем будут цветы, в цветах завяжутся плоды…»
Потом они с отцом вспоминали, как тяжело этой зимой болел Толя скарлатиной.
