— Человеческие отношения, вообще говоря, подчиняются более сложным законам, чем законы векторной алгебры, — невозмутимо продолжал Муравейский. — Если бы Студенецкий увидал металлизацию мух до вашего исторического выступления на совещании, когда он еще находился под впечатлением нескрываемого восхищения, с каким вы изволили внимать его импровизации на тему о будущем электровакуумной промышленности, Костя, вероятно, отделался бы легким внушением, пересыпанным стариковскими шутками. После вашего выступления на совещании по поводу вышедших из строя американских тиратронов не могло быть и речи о мирном урегулировании инцидента с мухами. Вот почему я не счел нужным вести бесполезные словопрения со стариком. Мое вмешательство могло бы его только подзадорить на какую-нибудь еще сверхгадость по отношению к вам или к Мухартову. Я пытался сдемпфировать удар сколько мог. Но увидел, верьте мне, что самое лучшее, что я мог сделать, — это молчать, чтобы не подливать еще масла в огонь.
Все сказанное Муравейским выглядело до некоторой степени обоснованно.
— А все-таки вы плохой товарищ, — сказал Веснин. Не советуясь с Муравейским и не докладывая ему, хотя это он должен был сделать, Веснин пошел в отдел кадров.
С отделом кадров Веснин имел дело один раз в жизни, когда поступал на завод. Он подошел тогда к небольшому окошку, которое было пробито в стене в конце коридора. Сдав свои документы девушке, выглянувшей из окошка, он ушел, не заходя внутрь помещения.
На этот раз, минуя окно, он постучал в дверь, на которой висели таблички с надписями: «Отдел кадров», «Заведующий отделом».
Из окошка высунулась та же девушка.
На восклицание «Посторонние сюда не допускаются!» Веснин ответил, что ему необходимо срочно, по важному вопросу, связанному с работой лаборатории, видеть начальника отдела.
Ему предложили подождать. Помещение, в которое его впустили, вызвало у Веснина чувство, близкое к тому, какое испытывает человек глубоко верующий, войдя в храм. Это чувство можно было бы назвать благоговейной надеждой.
Папки с документами — «личные дела» — нескольких тысяч человек «рабочих, служащих, ИТР, административного персонала завода» стояли в застекленные, запертых на ключ шкафах. В каждой папке заключался краткий отчет о жизненном пути отдельного работника завода, намеки на его будущую судьбу: поощрения, благодарности, взыскания, выговоры, продвижения или понижения по службе, смена профессии. Группа папок составляла историю бригады, отдела, цеха.
— Вас просят, — сообщила сотрудница отдела, снова занимая свое место у окошка.
Веснин вошел в кабинет заведующего.
Александр Георгиевич Пахарев, завкадрами — остроносый, сухопарый человек лет пятидесяти, внимательно выслушал Веснина. Протерев тщательно и без того ослепительно сиявшие серпообразные стекла очков, завкадрами взглянул на своего посетителя сначала из-под стекол, потом поверх стекол и наконец через стекла.
— Не тогда плясать, когда гроб тесать, — сказал он. Фамилия Мухартова была ему хорошо знакома. Три человека из одной семьи, и все отличные работники. Дело Кости Пахарев держал в руках перед самым приходом Веснина. Обнюхав папку сверху, снизу и посредине, Пахарев положил ее на стол и снова взглянул на Веснина.
— Хоть убейте, я ничего поделать не могу. Я ведь не повелитель преисподней, а только рядовой черт. Разве я властен вычеркнуть вашего друга из списка мертвых? Приказ директора есть приказ. Отдел кадров может подать голос при приеме на завод. И то это будет лишь голос совещательный. Увольнение же…
Тут завкадрами замолчал, развел руками, пожал плечами и принялся рассматривать Веснина из-под очков» поверх очков и через очки.
Насытившись вполне лицезрением ходатая за уволенного слесаря, Александр Георгиевич вовсе снял очки и, потерев пальцем переносицу, сказал:
— Обратитесь непосредственно к прямому начальству.
При этом, сохраняя всю свою серьезность, он провел ладонью по бритому подбородку, погладил воображаемую бороду.
— Поклонитесь ему, — добавил Александр Георгиевич. — Он любит сцены раскаяния и смирения, хотя бы показного. Ради товарища это не грешно.
Совет этот был Веснину крайне неприятен, но, очевидно, благоразумен. Веснин пошел к Студенецкому.
Технический директор собирался завтракать. Перед ним стоял поднос со стаканом простокваши, яблоками и печеньем. Алла Кирилловна доложила, что инженер Веснин из лаборатории просит принять его. Отодвинув поднос с завтраком, Константин Иванович встретил Веснина с сердечной любезностью человека, задумавшего сделать неприятность и уже частично осуществившего это желание.
Студенецкий любил всякое дело доводить до конца, и он был бы искренне огорчен, если бы Веснин не явился к нему в качестве ходатая за Костю. Теперь же, поскольку Веснин пришел, Константин Иванович мог не спеша насладиться красотой и справедливостью своего поступка, имеющего видимость абсолютной административной справедливости и даже великодушия.
