— Клевета! — воскликнул Виктор Савельевич, который вошел в зал следом за директором клуба, держа радиолу на вытянутых руках, как держат кипящий самовар. — Клевета! Я ее не уронил, а только на мгновенье плавно опустил на ковер, потому что у меня не хватило дыхания. А теперь мы будем слушать застольную песню и все вместе выпьем за Мери.
Но выпить всем вместе за Мери, как предлагал Цветовский, не пришлось. В радиоле что-то затрещало, зашипело.
— Товарищи, спокойствие! — сказал Костя. — Сейчас мы все выясним, уточним и, если возможно, исправим.
— Нет. Предупреждение аварий, их ликвидация и всяческие исправления — это уж по моей части, — заявил Илья Федорович, поднимаясь со своего места. — Не отбивай у меня мой хлеб, сынок!
Но у Кости весь вечер чесались руки разобрать радиолу. Отец и сын одновременно взялись за это дело. Они увидели, что радиола сделана из штампованных деталей, наглухо соединенных между собой. Между Мухартовыми — старшим и младшим завязалась теоретическая дискуссия: что лучше — выпускать дешевые, но не поддающиеся починке изделия, или более дорогие, допускающие ремонт.
Артюхов сказал:
— Это зависит от назначения предмета.
— В старину, — сказал Жуков, — цеховые правила несколько ограничивали подобных целеустремленных предпринимателей.
— И ограничивали также возможность совершенствования приемов производства, — разгорячился Дымов.
— Ограничения иногда бывают полезны для дела, — отозвался Жуков. — Чаще для торможения всего нового, свежего…
— Да стоит ли, Аркадий Васильевич, вся эта радиола хоть капли твоего пота? — возразил Артюхов. — Гляди, даже волосы у тебя ко лбу прилипли. А все оттого, что не лечишься. Веснина послал, а сам ведь не поехал летом на серные ванны, весь отпуск проторчал здесь в Ленинграде.
— Да я же книгу в печать сдавал. А вот в будущий отпуск поеду на Валдай рыбу удить. И вам советую, Михаил Осипович. Рыбная ловля очень успокаивает.
— Если по тебе судить…
Общий смех заглушил конец фразы. Разговор пошел об охоте, о гребле, о делах, не имеющих никакого отношения к радиоле.
Стены палаты, куда попал Веснин, были выкрашены бледной серой масляной краской. Под самым потолком горела лампа, свет ее был снизу приглушен синим колпаком, напоминавшим опрокинутый зонтик.
Лошаков, который в коридоре так бодро рассказывал о своих изобретениях, теперь, попав в палату, лежал плашмя на койке, покрытый по самый нос серым одеялом.
Термометр под мышкой и манная кашка на столе сделали Веснина столь же беспомощным, как и его соседей, хотя он был так же здоров, в основном, как и они. Наслушавшись разговоров о профессиональных заболеваниях, Веснин почувствовал себя почти инвалидом.
Пришла медицинская сестра и стала собирать термометры. Она доставала из деревянной рамки, подвешенной в ногах каждой койки, листок бумаги, так называемый скорбный лист, на котором по-латыни был написан уже установленный или предполагаемый диагноз, и вносила в него показания термометра.
Сосед Веснина, тот, кто так оживленно излагал в коридоре новую гипотезу о причинах гибели Рима, произнес:
— Это мне напоминает один печальный случай, который произошел до революции в уездном городе Бобылеве. Там жила одна знатная и богатая дама, обладавшая прекрасным почерком. Она любила писать письма. Писала и Шаляпину и Репину. Просила помощи в составлении петиции государю императору на предмет запрещения экспериментов над бессловесными животными и заменой их закоренелыми преступниками. Чтобы умягчить нравы, она построила больничную палату для бродячих увечных кошек и собак. Она не отважилась доверить это учреждение попечению наших отечественных врачей, а выписала от куда-то ученого немца. На второй день своей деятельности тот записал каждой твари в
Тем временем все термометры были собраны. Нянечка ввезла в палату стол на колесиках, уставленный толстыми гранеными стаканами с напитком неопределенного цвета. В палате зажгли еще одну лампу, и свет ее в первый момент показался Веснину нестерпимо ярким, хотя сорок ватт было вовсе не так много. Лошаков, когда зажгли свет, нырнул с головой под одеяло.
— Больной, почему вы не ужинаете? — спросила его нянечка.
— Что это такое? — услыхал Веснин плачущий голос Лошакова. — Ни цветом, ни запахом ни на что не похоже.
— Вашей палате назначен стол номер один. На ночь полагается витаминный напиток. Натуральный кофе и чай не рекомендуются.
Посуду с недоеденной манной кашкой и недопитым витамином убрали, пол протерли и снова выключили лампу.
— Простите, — обратился к Веснину знаток римского водопровода, — вы, кажется, не собираетесь спать?
— Нет, я лежу и думаю о том, что мне лежать здесь стыдно, бесчестно, — ответил Веснин. — Я лежу, когда мог бы работать. Нежелание сделать над собой усилие привело меня на эту койку.
