— Я, например, не могу пожаловаться на то, что у меня не хватает стремления работать, — возразил собеседник, — и, однако, я тоже нахожусь здесь. Меня привела сюда одна перманентная дискуссия. Несколько лет я работал над новой конструкцией индукционной печи для цветных металлов. Бесчисленное количество раз я представлял чертежи и расчеты в бесконечные экспертные комиссии. Наконец отпустили средства на изготовление опытного образца… Моя фамилия Садоков. Быть может, слыхали — печь Садокова.
Веснин, который услыхал эту фамилию впервые, собирался сказать нечто вроде: «Да, как будто, в самом деле». Но Садоков его не слушал.
— Появляется какой-то доцент со своим проектом печи, с якобы улучшенной теплоизоляцией и якобы уменьшенными электрическими потерями… — Садоков отшвырнул подушку и сел. — И все, что я создал с такой мукой, сразу рухнуло. Решение о строительстве моей печи отменяется: дескать, печь Васильева Игнатия Павловича совершеннее и экономичнее.
— ВИП! — воскликнул Веснин и хотел добавить, что учился у него в институте, но не успел этого сказать, потому что сосед повторил с жаром:
— Вот именно ВИП — высокочастотные индукционные печи, как Васильев их фарисейски называет. Они и привели меня на эту койку. Я разобрался в этих ВИПах и выяснил, что никаких преимуществ у них нет. Хлам, наукообразный хлам. Но сколько грязи на меня вылили! И обскурант, и закоснелый ретроград… Как меня только не величал этот ВИП! Я с ним ни разу лично не встречался, но считаю его безудержным прожектером, низким интриганом. Когда-нибудь выскажу ему все это… В конце концов я построил две печи своей системы для треста «Цветметзолото», получил блестящие акты приемочной комиссии. Пишу тогда предложение в главк электрослаботочной промышленности и получаю ответ, что у них уже принят проект ВИП… Друзья советуют: «Береги здоровье», — закончил свой рассказ собеседник Веснина. — Мне предложили работу на Урале. Там предстоит полная реконструкция завода. Есть возможность провести ряд своих технических идей. Надеюсь в недалеком будущем окончательно доказать, что печи Васильева не подходят для цветных металлов.
Облегчив свою душу, инженер Садоков заснул.
Покашливание, заглушённый вздох — все это звучало удивительно громко в тишине палаты. Веснин лежал с открытыми глазами, глядя на синий колпак ночника.
В это же время в клубе завода закончилась дискуссия о радиоле, и юный слесарь Костя Мухартов, удовлетворив свое любопытство, приналег на пироги, фрукты и отчасти на сладкие вина.
Юра Бельговский советовал Косте есть побольше жирных блюд, так как это будто бы затрудняет всасывание алкоголя в организм и препятствует опьянению. Сам Юра находился теперь в очень приятном расположении духа, в том самом, когда человеку море по колено. И, не делая из этого тайны, он признался Косте, что готов сейчас идти на подвиг, как никогда.
Услыхав такое откровенное признание, Муравейский встал со своего места и кавалергардским шагом подошел к двум друзьям:
— Юра, если б довелось мне командовать гусарским полком, вы были бы моим любимым адъютантом.
— Эх, а Владимира-то Сергеевича сегодня нет! — вздохнул Костя.
— Ребята, — сказал Муравейский, обнимая Костю и Юру, — молодцы, а что, если мы сейчас пойдем проведать Владимира Сергеевича?
Оба молодца ответили в том смысле, что завтра же, в часы приема посетителей, они обязательно пойдут в клинику.
— При аналогичных обстоятельствах Суворов не стал бы ждать рассвета, — заявил Муравейский. — «Спешите, ваше сиятельство, — писал он в подобных случаях принцу Кобургу, — деньги дороги, жизнь человеческая еще дороже, а время — дороже всего».
Костя и Юра попытались возразить Муравейскому, что в больницу посетители не допускаются ночью.
— «С распущенными знаменами и громогласной музыкой я взял Измаил» — вот что ответил бы вам сам Суворов! — произнес с достоинством Михаил Григорьевич и выпрямился. — Музыка в бою нужна и полезна, — продол жал он, — и надобно, чтобы она была самая громкая.
После такого заявления старшего инженера бригады промышленной электроники техник бригады и бывший слесарь той же бригады тотчас направились к выходу и все трое покинули зал.
Цветовский мрачным взглядом проводил эту троицу.
Уже далеко за полночь, находясь в странном состоянии полудремы-полубодрствования, Веснин услыхал раскаты хорошо знакомого баритона, доносившиеся откуда-то снизу:
— Понимаете, авария, авария, говорят вам! Авария на заводе союзного значения. Мне необходимо видеть инженера завода товарища Веснина. В его ведении находится ответственный агрегат. Промедление грозит всему заводу. Приказ директора немедленно вернуть его… (кого его: агрегат или Веснина, голос не уточнял) вернуть, так сказать, в строй. Пропустите, или я сам ворвусь!
Через мгновение Муравейский, слегка запыхавшийся, в белом халате, который был ему много выше колен, появился в палате.
За ним, едва поспевая, семенила дежурная сестра и бежали две санитарки:
— Но это не полагается, это против всяких правил… Врываться ночью в лечебное учреждение!
