Я ощущаю её твёрдые крошечные кости, её коготки, что царапают мне зубы. Пытаюсь кричать, но рот полон перьев. Птица продвигается вперёд, распахивает крылья у меня во рту, а потом и в горле, и я не могу дышать. Она пробирается мне в трахею и говорит из моей груди.
Я кричу. Птица внутри свистит и бьёт крыльями.
Птица в моём лёгком. ПТИЦА В МОЁМ ЛЁГКОМ? Гипервентиляция.
За окном, в облаках, я вижу…
О боже, паруса над макушками деревьев и судно… тёмные фигуры на палубе. Я рыдаю, хватаюсь за грудь и не знаю, не знаю, не знаю, что делать.
И я думаю, мол, вот она, вот она смерть, и почему никто ни в одной просмертной книге никогда не упоминал, что тебя будет провожать целая стая птиц? Где белый свет? Где умиротворение и спокойствие? Где голос Бога, и ангелы, и…
Верёвка раскручивается – вниз, вниз, вниз из облаков, и становится ясно, что это сон. Она свисает с неба, качается за моим окном, и здесь нет воздуха, его нет нигде…
В небе смешиваются град, снег и ветер. Птицы с газона взмывают ввысь, в их когтях верёвка. Голова кружится. Я задыхаюсь. Я…
Прихожу в себя в красно-сине-белом свете мигалок, завёрнутая в одеяло с подогревом. За окном валит снег. Я в машине скорой – с папой, Джейсоном и Эли.
Пытаюсь сесть, но понимаю, что пристёгнута. На лице маска. Я хочу говорить. Хочу сорвать её.
– У тебя был приступ, – сообщает фельдшер.
Медленно, словно я не я и не в курсе всей этой ерунды. Я профессиональный пациент, даже если понятия не имею, как здесь очутилась, кто этот медик и откуда и почему меня забрала скорая.
В груди всё спокойно.
– В твоей комнате были птицы – много-много птиц. – Голос Эли дрожит. – Я услышала их вопли и вошла.
Кажется, она в ужасе.
Джейсон крепко стискивает мои пальцы своими.
Что произошло?
Собственную руку я вообще не ощущаю, зато чувствую Джейсона. И хочу вырваться из его хватки. Словно он удерживает меня где-то, где я быть не желаю. И это неправильно. Это же Джейсон! Я хочу, чтоб он держал меня за руку.
Папа плачет, сжимая другую мою ладонь.
– Не волнуйся, Аз, – говорит он. – Они помогают тебе дышать. Потому у тебя и случился припадок. Но теперь ты в порядке. Всё хорошо. Мама была в лаборатории, но уже едет.
Всё вокруг выглядит так, будто я гляжу на мир со дня бассейна.
– Казалось, что ты тонешь, – начинает Джейсон так тихо, что я едва разбираю слова. – Ты вся посинела и перестала дышать. И твоя грудь… дёргалась и издавала звуки, каких я в жизни не слышал. Я делал тебе дыхание «рот-в-рот».
Я смотрю на его губы. Они прикасались к моим. Думаю о записке. Она всё ещё лежит у меня в кармане.
Пару раз моргаю, мол, ага, понятно. Но ничего не понятно. Вспоминаю птицу – боже, птицу – и снова дёргаюсь, пытаясь сесть. Я должна её вытащить!
У меня сердечный приступ? Лёгкие кажутся одновременно размолотыми на куски и чем-то переполненными.
– Я тут письма сунула в рюкзак, – не своим голосом говорит Эли. – «Я-люблю-тебя» списки и ещё с извинениями. Но свой я никогда не составляла. Теперь буду, хорошо? Один составлю прямо сейчас, потому что мне жаль, что я притворялась, будто ты не моя сестра и мы вообще не родственники. И что однажды украла твой свитер. И что когда ты сильно закашлялась, смеялась над тобой и всем рассказывала, мол, ты проглотила свой телефон…
Я смотрю на Джейсона. Смотрю на него и не знаю как, но на мгновение забываю про птицу и говорю { }.
– Аза, ты слушаешь? – спрашивает папа, а потом его захлёстывает паника. Море паники. – Ты меня слышишь?!
Я смотрю на Эли и говорю { }.
– Прости, Аза! За всё, что я делала неправильно, я не хотела! – Теперь Эли рыдает и говорит так быстро, как только может. Она извиняется за то, чего даже не совершала.
Я смотрю на папу и говорю ему {{ }}. С дополнением – для мамы.
Папа исчезает. Теперь я могу видеть лишь свои ресницы, веки, а ещё каким-то чудом – собственный мозг, со всеми его тропинками, тёмными и узкими, и стены сдвигаются, книжные полки сталкиваются, книги летят вниз беспорядочной кучей, страницы мнутся, слова искажаются, и я продираюсь через всё это, пытаясь выбраться до того, как всё рухнет.
Я чувствую, как мои внутренности начинают складываться в некое жуткое подобие оригами. Думаю, что должно быть больно, но боль сопровождает меня целую вечность, она привычна и неважна, как и мои кости теперь неважны, и я вдыхаю, и выдыхаю, и
Птица в моей груди
Птица в моей груди
Корабль в небесах
Последние мгновения перед смертью
Вот они, последние моменты, гроза, птица, растерянность, холод, невозможность говорить, невозможность сказать всем, как их люблю, невоз…
Далеко до больницы?
Вытягиваю шею, пытаясь заглянуть в кабину. У водителя рыжие волосы. Он косится на меня.
Мы резко сворачиваем.
