Задвигаю шторы и включаю свет во всей своей небольшой квартирке – в крохотной спальне, куда вмещается только кровать, в комнате, на кухне, в совмещенном санузле и в прихожей. Отключаю оба телефона – городской и мобильный.
Быть такого не может, чтобы главная часть моей специализации не оставила никакого следа в моей жизни. Я беру в руки корзинку и мысленно прошу поток помочь мне. Брожу по дому и складываю в корзинку все, к чему тянутся руки. Я достаю из мусорного ведра жестяную крышку от бутылки нарзана, я сыплю в нее несколько красно-оранжевых бисеринок, отодранных от коробки конфет, нахожу в ящике кухонного стола крохотную стеклянную баночку, а в ящике комода в прихожей – гайку и ключ неизвестно от чего. Следом в корзинке оказываются: крышечка-пульверизатор, которую я сняла с дезодоранта в ванной, собачка молнии от старой кофточки, какой-то камушек, валявшийся возле балкона, гайка и шайба, половинка одежной кнопки, советская монета в десять копеек, пружинка от автоматической ручки, какая-то круглая резинка и несколько пуговиц разного размера.
Все это я высыпаю перед собой на стол и достаю белую акриловую краску.
Это еще не все. Теперь мне нужен ключевой элемент – символ чего-то нового, неизведанного. Я перебираю собранный хлам. Бисеринки пересыпаю в прозрачную баночку. Они похожи на икру. Икра – это хорошо, это рождение новой жизни, но еще не центральный образ.
Я прошу помощи у Меркабура. Поток играет со мной, я чувствую его присутствие, но он не хочет втекать в мои ладони. Я что-то должна понять, что-то рассказать ему.
Мучительно размышляю. Нахожусь на какой-то невыносимо трудной грани – одновременно пытаюсь рассуждать логически и вместе с тем почувствовать нечто очень тонкое в глубине себя.
Я перебираю хлам на столе, накрываю крышкой гайку, и вдруг мои руки застывают. Минуту назад я была уверена, что должна быть истинная причина, по которой от меня скрыто мое собственное предназначение. Но как только меня касается дыхание потока, его ласковый радужный свет, я понимаю, что никакой истинной причины нет.
Нет – и все тут.
Есть привычка, инерция, въевшаяся в кожу защитная реакция.
Когда-то давно в воду упала крохотная веточка, а круги до сих пор идут по воде. Белое кружево, фрактальные узоры – один, порождающий другой, – все это словно придумано специально для меня. Я роюсь в своих коробках с материалами и нахожу тонкую кружевную салфетку. Беру свои драгоценные скрапбукерские ножницы, тяжелые, с крохотными бабочками на ручках, и режу салфетку на кусочки. Нитки падают одна за другой, и вместе с ними с моих глаз словно спадает пелена. Я не сразу замечаю, что по щекам текут слезы. Я вижу свет, и я чувствую боль.
Все, что могло быть истинной причиной, так давно забыто, что остались только пыль, ветошь и запах старого чулана.
Клетка на открытке самоубийцы – тоже специально для меня. Я сама себе запретила. Я сама себя обвиняю и сама себя наказываю. Я и судья, и прокурор, и палач, и обвиняемая. Это – глупая игра, в которую играю сама с собой. И это я сама запрещаю себе разобраться с Тварью. Вот для чего мне нужно удобное оправдание – чувствительность.
Тогда я принимаюсь снимать запреты.
Я подбираю кусочки салфетки и режу их еще мельче, пока от них не остаются крошечные нитки, которые теряются между лезвиями.
«Верить в себя никому не запрещается» – так сказала Лилиана.
Я могу быть v.s. скрапбукером. Я могу делать классные открытки. Это право мне не нужно заслуживать. Равно как и право реализовать свое предназначение. Право радоваться и право улыбаться. Право быть такой, какая я есть.
В этом мире вообще нет ничего, что я должна заслужить. Потому что нет никого, кто меня оценивает, кто вознаграждает и наказывает, кроме меня самой.
Мне по-прежнему надо считаться со своей чувствительностью, но нет причины ни отвергать ее, ни скрывать, ни бояться.
Мне можно чувствовать. Можно чувствовать, чувствовать, чувствовать… как вкусно это звучит!
Мне можно ошибаться. Можно спотыкаться, падать – и подниматься опять.
Некоторое время я просто сижу и плачу. Это неимоверно просто и колоссально трудно. И вместе с тем ловлю настолько родное для меня ощущение – роднее, чем самая родная нота, что я уверена на тысячу процентов – я не ошибаюсь.
Теперь мне можно.
Я должна это запомнить.
Нужный образ сам выкатывается на мою ладонь в виде крошечной жемчужины. Дальше руки повинуются потоку и двигаются без малейших усилий с моей стороны. Я только смотрю, как радужные лучи играют в ладонях. Руки берут квадратный лист картона и приклеивают к нему вырезки со стихами. Посередине ложится еще одна круглая кружевная салфетка, а на ней я раскладываю весь хлам из моей корзинки, оставляя лишь место в центре. Там будет жемчужина – в крышечке из-под нарзана – как в раковине.
