Все тайное становится явным. Помню, в детстве я читала рассказ, который так и назывался: «Тайное становится явным», и он приводил меня в ужас. Я боялась, что родители узнают о том, что трачу карманные деньги не на конфеты и мороженое, а покупаю сосиски дворовым собакам, и что вместо нелюбимого сдвоенного урока физкультуры бегаю с подружками в кино. А однажды я подарила незнакомой девочке дорогую куклу, которую мне привезли из Германии. Мне кукла не очень нравилась, а девочка пришла от нее в восторг. Я тогда соврала, что забыла куклу на детской площадке, и она пропала. В моей семье не было принято разбрасываться дорогими вещами. Может быть, все началось тогда, с того рассказа и с моего маленького детского вранья? Я никак не могла вспомнить, что было сначала – я начала врать родителям или мне подарили ножницы.
Едва обнаружив в себе способности v.s. скрапбукера, я принялась вскрывать страхи своих коллег по работе, легко, как консервные банки – ножом. Кому-нибудь от этого стало лучше? Какой смысл в этом – открывать всем чужие секреты? Может быть, для всех будет лучше, если я не буду вмешиваться в жизни других людей?
Я вспоминаю игру потока. Вижу, как солнечный луч преломляется сквозь цветное стекло, и в моих руках играет радуга. Меркабур нельзя забыть, если однажды прикоснулся к нему. Если ты хотя бы однажды побывал в мире волшебного света, если хоть раз испытал, как сквозь ладони льется поток – и твои руки сами по себе начинают творить чудесные вещи, тогда понимаешь, что Меркабур не мог дать мне такой талант, чтобы приносить людям боль и выставлять их на посмешище. Быть может, он подарил мне его, чтобы я заметила того парня раньше? Значит, теперь в этом таланте нет никакого смысла?
Но такого быть не может. Поток – он на то и поток, чтобы не замыкаться на каком-то отдельном событии. Быть v.s. скрапбукером означает жить в потоке и вместе с потоком.
«В тебе есть нечто, что мешает тебе увидеть свое предназначение», – сказал мне однажды Магрин. Почему я не задумалась об этом тогда? Они все были правы – Эльза, Лилиана, Магрин. Я знаю о своей специализации далеко не все. Я чего-то не вижу внутри себя, в этом все дело.
Пусть я знаю все тайны, но без этого я – никто.
Я должна найти, что это такое.
И чувствую, что если стану маммонитом, как предлагает эта девица – пусть даже толком не понимаю, что это означает, – то никогда не пойму истинного смысла моего предназначения.
Я слышу голос Лилианы: «Ты не можешь забыть Меркабур». Именно об этом я и сама только что подумала. Меркабур нельзя забыть. Это была ее мысль или все-таки моя? Она родилась из воспоминаний или из моего внутреннего ощущения?
Мне не поможет ни мнеморик, ни мнемопад. Я всегда буду помнить о Меркабуре, и всю жизнь меня будет мучить сожаление, что я так и не раскрыла самую главную тайну – мою собственную.
Дрожит над мнемориком луч света, рычажок все еще прячется в моей руке, и, пока я не отпустила его, пока он принадлежит мне, я все могу вернуть. Гладкая бронзовая поверхность нагрета теплом моей ладони. Рычажок, который поворачивает жизнь вспять и позволяет сделать один шаг в сторону сюра. Или не один? Или не шаг?
Я набираю полную грудь воздуха и забираю все назад. Заставляю поток течь в обратном направлении, нормальном для обычного источника света и противоестественном для этого странного устройства, алогичного по своей сути. Теперь луч света исходит из мнеморика, и я возвращаю себе все до последней капли. Только последний кадр на этой кинопленке – дикая и страшная сцена с Магриным – кажется мне лишним, словно его подсунули мне из чьей-то чужой жизни. Но я принимаю и ее тоже. И только тогда перевожу переключатель обратно и убираю руку. Щелчок рычажка в тишине комнаты звучит оглушительно.
Луч гаснет.
– Возьми его, – девица еще ничего не поняла.
Я качаю головой.
Она подбирает мнеморик и что-то разглядывает на нем. Ее лицо искажается негодованием, словно я бросила в нее тухлое яйцо, и становится серым без всяких очков.
– Сука! – кричит она. – Какая же ты сучка, ты меня обманула!
Однажды я уже слышала в свой адрес такое обвинение, только сказанное шепотом. Сейчас Инга на моем месте ответила бы так, что девица могла бы пополнить свой словарный запас. А может, и получила бы по шее – за Ингой не заржавеет. Но я так не умею. Я даже «пошла вон» стесняюсь сказать.
– Уходи, – говорю я и распахиваю дверь.
– Ты еще пожалеешь, – шипит она и прячет мнеморик в карман. – Никому нельзя издеваться над маммонитами. Маммона отомстит.
