Вот он, большелобый тихий химик,перед опытом наморщил лоб.Книга — «Вся земля», — выискивает имя.Век двадцатый. Воскресить кого б?— Маяковский вот…Поищем ярче лица —недостаточно поэт красив. —Крикну я вот с этой, с нынешней страницы:— Не листай страницы! Воскреси!Сердце мне вложи! Кровищу — до последних жил.В череп мысль вдолби!Я свое, земное, не дожил,на земле свое не долюбил…………………………………………………………………………Ваш тридцатый век обгонит стаисердце раздиравших мелочей. Нынче недолюбленноенаверстаемзвездностью бесчисленных ночей.Воскреси хотя б за то, что я поэтомждал тебя, откинул будничную чушь!Воскреси меня хотя б за это!Воскреси — свое дожить хочу!Чтоб не было любви — служанкизамужеств, похоти, хлебов.Постели прокляв, встав с лежанки,чтоб всей вселенной шла любовь.Чтоб день, который горем старящ,не христарадничать, моля.Чтоб вся на первый крик: — Товарищ! —оборачивалась земля.Осуществление того, что революция должна была совершить, как он верил и надеялся, сразу, немедленно («…кажется — вот только с этой рифмой развяжись, и вбежишь по строчке в изумительную жизнь»), откладывалось до тридцатого века. То есть — на тысячу лет.
<p>ГЛАВНАЯ ЕГО ЛЮБОВЬ (ОКОНЧАНИЕ)</p>30 июня 1928 года в «Комсомольской правде» было напечатано стихотворение Маяковского «Дачный случай»:
Я нынешний год проживаю опятьв уже классическом Пушкино.Опять облесочкана каждая пядь,опушками обопушкана.Приехали гости. По праздникам надо,одеты — под стать гостью.И даже один удержал из окладана серый английский костюм.Одежным жирком отложились года,обуты — прилично очень.«Товарищи» даже, будто «мадам»,шелками обчулочены.В общем, собралась компания хорошо одетых и обутых и хорошо, видать, обеспеченных советских граждан.
Ну, как водится, пообедали, а после обеда пошли по лесистым дачным местам «живот разминать», как изящно выразился по этому поводу поэт.
А дальше события развивались так:
Вверху зеленеет березная рядь,и ветки радугой дуг…Пошли вола вертеть и врать,и тут — и вот — и вдруг…Обфренчились формы костюма ладного,яркие, прямо зря,все достают из кармана из заднегобраунинги и маузера.Ушедшие подымались года,и бровь по-прежнему сжалась,когда разлетался пень и когдаза пулей пуля сажалась.В общем, сытым и довольным гостям захотелось вдруг побаловаться, пострелять, испытать свою меткость. Случай, что говорить, занятный и даже, может быть, наводящий на некоторые размышления. Но, как выразился в свое время князь Петр Андреевич Вяземский о стихотворении своего друга А. С. Пушкина «Клеветникам России», — «Нет тут вдохновений для поэта».
Поэт, однако, нашел в этой сцене повод для поэтического вдохновения:
Поляна — и ливень пуль на нее,огонь отзвенел и замер,лишь вздрагивало газеты рванье,как белое рваное знамя.Но самое интересное тут — финал стихотворения. Тут в голосе поэта звенит уже не просто вдохновение, но, как выразился бы тот же Петр Андреевич Вяземский, «пиитический восторг»:
Компания дальше в кашках пошла,револьвер остыл давно,пошла беседа, в меру пошла.Но —Знаю: революция еще не седа,в быту не слепнет кротово, —революция всегда,всегда молода и готова.Вывод, мягко говоря, несколько неожиданный.
