В кабинете Байера – небольшой комнате с одним большим трехстворчатым окном почти во всю стену, со стандартной офисной мебелью и печальным фикусом на широком подоконнике – я просидела около получаса. Говорил Байер, я молча слушала.
То, что он рассказал, выбило меня из привычного мироощущения; в некоторой прострации я дослушала до конца. Затем, после тяжелой паузы, сквозь зубы произнесла: «Я ее вышвырну к чертовой матери». Байер, как обычно, сохранял невозмутимость. «Я бы не торопился. Сначала надо во всем разобраться». В ответ он увидел мое фирменное каменное лицо.
Возвращаясь домой, я вдруг ощутила, как снова впадаю в омут бесчувствия, название которому – апатия. Этим недугом я страдала с детства. Порой, без всяких причин, я вдруг погружалась в прострацию и не желала ни думать, ни слушать, ни, тем более, говорить. Все вокруг начинало казаться мне лишенным смысла. Птица, пролетающая в небе, по версии апатичной AND, стремилась в никуда. Люди, идущие по улице, напрасно шли в магазин / домой / на работу / в гости. Ибо зачем? Зачем вообще создан этот мир? Все равно все умрут. Никто и ничто не будет жить вечно. Даже камни разрушатся… Иногда на этой мысли я приходила в себя. «Не все камни разрушатся», – думала я. Почему-то осознание вечности некоторых камней возвращало меня к обычной жизни; начинали теплиться чувства, пробуждаться мысли. И вот уже птица, пролетающая в небе, стремилась к своему гнезду, а людей, идущих по улице, в конце пути кто-то ждал. Не всегда в период апатии возникала мысль о камнях. Иногда он заканчивался так же, как и начинался, – без причины.
Я остановила машину в пустынном переулке. Прикрыла глаза, вяло размышляя о том, что мой брат Абдо, будь он жив, мог бы сейчас позвонить мне и вывести из этого состояния одним вопросом: «Ты что-то узнала про Акима?» Конечно, я ничего не узнала. Жизнь бессмысленна, поиски бесполезны, я больше никогда не увижу брата, а моя жизнь тихо угаснет через несколько лет, в большой пустой квартире…
Что-то шмякнулось о капот с глухим стуком. Я очнулась. На крышке капота лежала тушка голубя.
Ребенок лет восьми стоял за зелеными пышными кустами и с настороженным любопытством смотрел в мою сторону. Из окна второго этажа маленькая старушка грозила ему крошечным кулачком и кричала, что кара небес скоро обрушится на его голову в виде целой груды камней. Он не обращал на нее внимания.
Я вышла из машины. Мальчик за кустами вытянул шею, ожидая, что я буду делать дальше. Я искоса взглянула на него. Он попятился – возможно, решил, что я подниму камень и брошу в него, как он бросил камень в голубя.
Справедливость – вот что должно быть единым для всех, для любого живого существа, не только человека. Однако любое действие и любое понятие требуют разумного подхода. Справедливость не исключение. А иногда справедливость – это просто помощь в нужный момент.
Я осторожно взяла птицу в ладони. Краем глаза я заметила, что мальчик развернулся и убежал. Старушка что-то кричала ему вслед. Я не разбирала слов. Апатия отступила на время, но погрузила меня в ватный туман – мое прибежище. Мне редко удавалось быстро покинуть его.
Голубь пошевелился, открыл мутные глаза. В этих черных бусинках отразилась я – уменьшенная стократ, сумрачный Нильс со спутанными волосами. Мысленно я уже устроила птицу в коробке на своей кухне, мысленно насыпала в блюдце зерна и мысленно набрала воду в пипетку. Но тут голубь затрепыхался. Я раскрыла ладони. Свобода рядом. Все небо – твое.
Он повертел головой, расправил крылья и улетел.
Я села в машину, достала из бардачка упаковку влажных салфеток, вытащила одну и стала тщательно протирать руки, рассеянно глядя прямо перед собой. Новый день угасал. Небо темнело, наполовину покрытое белым облачным одеялом.
«Идеальный мир, – думала я, на средней скорости проезжая знакомые улицы и перекрестки, – было бы проще создавать в первобытном строе. Когда еще нет устойчивых понятий нравственности, но нет и устойчивых понятий зла. Но все равно через сотни лет мир превратится в подобие того, что мы имеем сейчас. Просто потому, что должно быть хоть какое-то равновесие сил. Да и борьба за ресурсы это данность, без выбора. Мы не боги, но и не глупцы. Мы знаем, что идеала нет и не может быть. Во всяком случае, в этом общественном устройстве. Но это не значит, что нам нужно остановиться».
Я вошла в свой подъезд, с твердым намерением завтра же поручить Байеру и его помощникам снова обзвонить все заведения, где хотя бы теоретически мог находиться мой брат. Больницы, частные клиники, морги… Он не мог просто испариться, он…
Сзади послышался шорох, по стене метнулась длинная тень. «Тюльпан…» – промелькнула паническая мысль. Я отшатнулась, и в следующий момент на мою голову обрушился дом. Или метеорит. Мгновение боли, а дальше – глубокая черная мгла…
