«Мы даем мало! Мало! – Брат раздраженно бросал слова, время от времени встряхивая головой, чтобы откинуть назад падающую на правый глаз светлую челку. – Где наш идеальный мир? Где то, о чем мы всегда мечтали? Аня, где?! Никакой свободы, никакой справедливости, ничего!.. Общежития, приюты… Твои визиторы… Наш фонд… Этого мало! Почему мы не можем двинуться дальше?!»
Он расхаживал по кабинету, сунув кулаки в карманы темно-серых костюмных брюк с отутюженными стрелками. Накрахмаленный ворот белоснежной рубашки расстегнут на три пуговицы, узел галстука растянут и сдвинут вбок.
Я – в джинсах и красном свитере – сидела на стуле нога на ногу, обхватив ладонями колено, и молча слушала.
Мы только что вернулись с совещания акционеров завода. Там не произошло никаких неожиданностей, но по дороге в «Феникс» мы увидели аварию, вышли из машины, чтобы помочь, только помогать было некому – на асфальте лежали два накрытых тела, одно совсем маленькое. Хмурый врач из «скорой» курил, глядя в сторону района пятиэтажек, между которыми пробивалось холодное свечение бледного зимнего солнца. Тот, кто на «Тойоте» влетел в маленький старый «Дэу Матиз», превратив его в искореженную сине-черную груду металлолома, стоял у обочины и нервно названивал кому-то. Обычная картина неидеального мира. Мы молча сели в машину и уехали.
Брат остановился посреди кабинета, замер в прострации на несколько секунд.
«Что ты хочешь, Аким? – тихо проговорила я. – Мы не боги. Мы не можем изменить этот мир. Здесь все так устроено. Наших сил хватит только на то, чтобы сделать свой вклад…»
Он повернулся и посмотрел на меня прямо и серьезно.
«Аня, давай завтра съездим в Невинск».
Я покачала головой. Я знала, о чем он говорит. В Невинске мы собирались открыть приют для стариков – третий по счету, расположенный не в нашем городе, а в других достаточно крупных городах области, – и купили для этого небольшое здание, но позавчера оно сгорело, за несколько дней до окончания ремонта. Байер был в бешенстве – в своем стиле, конечно, когда эмоции бурлят под оболочкой холодной сдержанности, проявляясь лишь через взгляд и дерганье щекой. Втроем (хотя я видела еще Абдо, стоящего у двери кабинета Байера со сложенными на груди руками и прямым взглядом, устремленным на меня) мы устроили совещание. Каждый из нас изложил свой взгляд на ситуацию. И впервые все мы не согласились друг с другом.
Байер, поблескивая глазами кофейного цвета, предложил провести в Невинске силовую операцию и прижать тамошних воротил. Аким выдвинул противоположную идею: договориться с отцами Невинска по-хорошему. Я сказала, что надо отступить. Мы уже потеряли несколько десятков миллионов, которые заплатили за двухэтажный добротный дом тридцать третьего года постройки и ремонт в нем. Мы могли бы со временем восстановить здание (а вернее, купить или построить новое), но не было гарантии того, что его тоже не сожгут. «А если там уже поселятся люди? – сказала я, поочередно глядя то на брата, то на Байера. – Вы же не думаете, что поджигателей это остановит? Нет, это не наш город. Мы должны уйти оттуда». И я покосилась на Абдо. Мне показалось, что он солидарен со мной. Но Аким и Байер не желали сдаваться. В итоге вопрос остался нерешенным.
«Зачем?» – спросила я.
«Разобраться с этой ситуацией. Понять, что вообще там происходит».
Я ничего не ответила. Чтобы разобраться с ситуацией, надо было отправить в Невинск сотрудников Байера. Они могли бы добыть нужную информацию легче и быстрее, чем мы. Но я понимала, что брат хочет посмотреть на то, что произошло, своими глазами. Увидеть пепелище. Поговорить с рабочими, которые делали ремонт.
На следующий день в семь утра «Мерседес» Акима стоял у моего подъезда. Я спустилась по лестнице, ощущая странную неприятную тяжесть в душе, вышла на улицу, открыла дверцу машины и молча села рядом с братом. Мы посмотрели друг на друга. Затем синхронно кивнули. И поехали в Невинск.
Первые секунды после пробуждения я не могла понять, приснился мне тот день накануне исчезновения брата или я его просто вспомнила. Голова была тяжелая, в затылке ощущалась глухая ноющая боль.
«Мы даем мало…» – рефреном звучали в мозгу слова Акима. Его интонация, его голос – все это было так близко, так отчетливо, словно он только что разговаривал со мной. Только что… Не семь месяцев назад.
Я вдруг вспомнила похожего на него мертвеца из морга. Тело, из которого ушла жизнь. Или жизнь, лишившаяся тела?
Сквозь неплотно закрытые белые жалюзи в помещение проникали слабые солнечные лучи.
Несколько минут я лежала, глядя в потолок, мысленно пытаясь сориентироваться: где я? То, что не дома, я видела по потолку – мой с лепниной. И мои окна прикрывали не жалюзи, а белоснежный узорный тюль и темно-синие плотные шторы. Правой рукой я нащупала металлический каркас своей кровати. Воздух был чистым, но каким-то стерильным. Кажется, я в больнице.
В зыбкой тишине едва слышались далекие голоса. Судя по тихому, еще неяркому солнечному свету, было около шести утра.
