Д. Ф. хорошо поработал над собой, чтобы выкинуть ее из головы и из сердца. Вроде получилось. Но вскоре встретил ее на улице, случайно. Она обрадовалась – больше, чем он. Выяснилось, что с мутным парнем она рассталась, увидев, как он бьет свою собаку. Тот не хотел ее отпускать, преследовал, угрожал. Наконец отстал. Общие знакомые сказали ей, что уехал куда-то.
И как будто не было этих двух лет. Сходили в кино. Там Д. Ф. вдруг взял ее за руку, сам от себя не ожидал. Она руку не отняла. Посмотрела на него, улыбнулась. Какой фильм смотрели – потом он вспомнить не мог. Захлестнули снова прежние чувства, весь сеанс сидел и думал о ней, мечтал о будущем с ней. И все свершилось. Словно у нее на Д. Ф. глаза открылись. Или сердце – почувствовало его наконец, его любовь уловило. Счастье было огромным. Оба они в то время искрились от чувств, переполнявших их, почти не расставались и снова, как когда-то, говорили и не могли наговориться.
День свадьбы выпал на субботу. Май, солнце. Решили отпраздновать за городом, на даче родителей Д. Ф. Гостей приехало человек сорок. Соседи пришли. Шум, гам, веселье, музыка. А все равно выстрел заглушил все звуки. Так грохнуло, что бокалы на столах затряслись, зазвенели. На миг все, кроме музыки, смолкло. Потом кто-то закричал. И дальше уже кричали, рыдали. А этот мутный стоял у забора с видом графа Монте-Кристо, с ружьем в руке, и смотрел на невесту, у которой по груди, по белому платью, расползалось красное пятно.
Она не падала, потому что была в руках Д. Ф. За мгновение до выстрела, так вышло, он ее приобнял, а когда пуля в нее ударила, удержал.
Мутный ушел спокойно. Его потом судили, дали три года условно. Она выжила, но позвоночник оказался поврежден настолько, что шансов когда-либо встать с инвалидного кресла у нее не было. Поначалу хоть говорить могла, но состояние ее становилось все хуже и хуже. Зеленые глаза смотрели на него с тоской, а с годами потускнели. Двадцать лет спустя одна тень от нее прежней сидела в этом кресле, тощая и сгорбленная. И давно уже ничего ее не интересовало. Устремляла потухший взгляд в пол и так проводила часы. Д. Ф. включал ей телевизор, читал вслух, возил на прогулку и там показывал на крадущуюся за голубиной стаей кошку, на букашку, ползущую по скамейке неизвестно куда, на облако в виде зевающего пуделя… Все было зря. Ни разу взгляд ее не ожил, не загорелся интересом. А в один из дней, зимних, холодных, угас навсегда.
Восемь лет Д. Ф. прожил в полном одиночестве. Потом женился. Прошло еще десять. Но в душе так и осталась рана – от той давней трагедии, от слишком короткого счастья любви и от долгой жизни рядом с тенью любимой женщины. Глубокая рана, словно борозда, пропаханная плугом. Незаживающая. И теперь уже ясно, что не заживет никогда».
– Аня, привет. Я тебя не разбудил?
– Привет, милый. Конечно, нет. Уже начало девятого.
– Олрайтушки.
И где он взял это слово? Уже года два как заменяет им старые добрые «ладно» и «хорошо».
– У тебя все в порядке?
– Да, я только хотел сказать, что сегодня ко мне подошел какой-то человек… Когда я шел в школу. Сказал, что ты его прислала за мной.
У меня упало сердце. Да что сердце, я вся упала – ноги подкосились и я рухнула на диван.
– Николай, никогда, никуда…
– Я знаю, знаю! Никогда, никуда и ни с кем. Вы мне повторяете это так часто, что у меня уже татуировка на извилинах мозга. Не беспокойся! Я просто сказал ему «извините, но вряд ли» и пошел дальше.
– Он тебя не преследовал?
– Как сказать… Я оглянулся – он за мной идет. Тогда я побежал. А я быстро бегаю. Я тебе рассказывал, что в прошлом году я пробежал стометровку за четырнадцать секунд? Наш физкультурник сказал, что я этот… как его… Ну, негритянский спринтер какой-то… В общем, тот тип от меня сразу отстал. Знаешь, мне кажется… Аня, ты слушаешь?
– Да, да.
– Мне кажется, происходит что-то странное. Тебе надо с этим разобраться.
– Я разберусь. А ты будь осторожен!
– Конечно. Ну все, у меня через две минуты урок начинается. Аня…
– Да?
– Спроси у своих знакомых, может, кому-то нужен котенок…
Мы стояли с Байером на набережной, облокотившись о парапет, смотрели в небесную голубую даль, украшенную завитушками белых облачков. Солнце мягко освещало все вокруг, поблескивало калейдоскопическим разноцветьем на темной рябой поверхности воды, серебристо-белым на крыльях чаек и глянцевым на крашеных боках яхт и прогулочных теплоходов, пришвартованных на пристани.
Выслушав меня, Байер помолчал, хмуро глядя на неспешное течение реки, потом произнес:
– Пройдемся?
Я кивнула.
Мы пошли по набережной, вымощенной серой и белой плиткой. В детстве мы гуляли здесь с родителями и братом, и я всегда старалась наступать только на белые кирпичики, всякий раз загадывая про себя желания, которые обязательно сбудутся, если я не промахнусь. Уже тогда я понимала, что все не так просто, поэтому мои желания были скромны: получить эскимо, посмотреть кино, почитать новую книгу. «Найти брата», – мелькнуло в голове сейчас, и я машинально наступила на белый кирпичик.
