Степан Микрюк сел на три года. Его жена прожила в приюте «Феникса» несколько месяцев и все еще продолжала хромать (супруг сломал ей ногу, несколько раз ударив молотком), а дети в свои четыре и пять не разговаривали и боялись отойти от матери. Для этих людей, как и для многих других женщин нашего приюта, работали не только врачи, но и психологи. И все же я знала: почти никто не восстанавливается полностью, у каждого внутри остается пережитый ужас, – хотя бы отголосок его, но остается, и даже запрятанное глубоко (порой не найти и под гипнозом) воспоминание о том, что было, мгновенно выходит наружу одной и той же реакцией – страхом, – стоит только кому-то посмотреть тем взглядом / произнести что-либо тем тоном, который обычно предварял то, что в документах принято называть «актом агрессии», а по-простому – избиение или психологическое давление.
Так, получается, Микрюк должен выйти на свободу в этом году. Надо проверить, не выпустили ли его раньше, как бывало уже не раз, – приговаривают, к примеру, к десяти годам, а преступник выходит через пять и все начинается сначала. Но, поразмыслив, я решила, что Микрюк к нашим проблемам не причастен. Если б он хотел отомстить, то скорее просто подкараулил бы и всадил нож, но не стал изобретать целый план.
Кто-то более умный, более хитрый, более опасный открыл сезон охоты. На брата. На меня. На «Феникс». Обнес зону красными флажками. И он уже не остановится. Я вдруг очень ясно это поняла.
Очередной день. Очередные 5:30 утра. Я словно автомат, отсчитывающий дни.
Во время пробежки я заметила машину Вадима. Он ехал медленно, в отдалении. Короткая мысль – остановиться и отправить его обратно к моему подъезду – улетучилась из-за странного чувства, какой-то смеси тревоги и надежды. Потом я вспомнила…
Сегодня мне приснился сон. Темный лес, пронизанный красноватым лучом заходящего солнца, тихо шелестел высокими кронами сосен. Ощущение одиночества вдруг покинуло меня, и я обнаружила себя стоящей в этом лесу, на маленькой поляне, покрытой вереском. Лебединое перо, покачиваясь в воздухе, медленно опустилось к моим ногам. Братья неслышно возникли рядом со мной, я видела их длинные узкие тени, упавшие на вересковый покров. Один из них коснулся пышного рукава моей красной кофты с кружевами, и я вздрогнула… Взвейся, тихий сон, превратись в реальность! А потом исчезни навсегда, вместе со мной…
Обычно я встаю сразу, как только проснусь. Но в этот раз я еще долго лежала, вспоминая странный сон. Если б не присутствие в нем брата Абдо, вернуть которого в жизнь было невозможно, я, наверное, позволила бы себе принять его за знак: все будет хорошо. Но Абдо был в нем. Я не видела его, но чувствовала. А значит, ничего обнадеживающего этот сон не содержал.
Волна отчаяния вновь захлестнула меня. Я одна. Сейчас и потом. Всегда.
Я готова сделать все для моих братьев. Если будет нужно, я пойду в лес рвать крапиву голыми руками и потом буду плести из нее рубахи для них. Я всю жизнь проведу в полном молчании. Вот только никакие жертвы не потребуются, потому что от меня ничего не зависит.
Одиночество – вот то, что есть всегда, у любого человека. Вот то, чем мир готов щедро одарить каждого. Замри на миг в толпе, которая веселится вокруг тебя и вместе с тобой, и прислушайся к себе. Там, внутри, нет никого, кроме тебя. И никогда не будет.
Через пару минут я встала и пошла в душ. «Что только не придет в голову», – мрачно подумала я, включая холодную воду.
И вот теперь, пробегая по пустым улицам, под пасмурным, уже совсем осенним небом, хотя был всего лишь конец сентября, я снова и снова вспоминала этот сон. Я редко вижу сны, а тем более редко – сны сюжетные и связные, но даже такие никогда не запоминаю от и до. Сразу после пробуждения еще теплятся в памяти смутные обрывки, затем и они постепенно растворяются, словно тают под светом дня. Но этот сон, короткий и тоскливый, запомнился детально.
Лева Самсонов прибыл к полудню. Из вещей у него была с собой только спортивная сумка с надписью
Весь этот день до самого вечера я снова и снова вспоминала странный сон: лесная поляна, лебединое перо, тени моих братьев…
Я вздохнула. Тамара знала, что у меня поселился страж, и горячо одобрила это решение Тамраева и Байера. Но, видимо, что-то все-таки было не так – за годы она писала мне эсэмэс всего несколько раз.
