Ряды офицеров зашевелились, пропуская узколицего темноглазого ротмистра с крупным носом и маленьким ртом. "Лунин!" — прошелестело ветерком. Цесаревич слегка сощурил глаза, всматриваясь за спину Каблукову; офицеры из его свиты оживленно перешептывались. Лунин выбрался, наконец, и встал рядом с полковником, поклонившись и щелкнув шпорами; Каблуков сделал полшажка вперед, загородив его правым плечом.
— От имени
Настала томительная пауза. Цесаревич стоял, заложив руки за спину и перекатываясь с пятки на носок.
— Что ж, быть по сему, — сказал он наконец. — Честь имею, господа.
Вечером на биваках только и разговоров было, что о неожиданном вызове и несостоявшейся дуэли. Кошкуль в них не участвовал, отмалчиваясь. Он не был знаком с Михаилом Луниным, однако знал о нем понаслышке — о нем нельзя было не знать, о его разнообразных подвигах в полку ходили легенды. Возможно, только Петер и не успел еще сразиться с ним на дуэли. Молодые офицеры восхищались его храбростью и дерзостью, меткие и хлесткие словечки ротмистра становились поговорками, но Кошкуль не разделял этого увлечения, сохранив еще с юности неприязненное отношение к "хрипунам" — кавалергардам и конногвардейцам, предпочитавшим изъясняться по-французски и напускавшим на себя вид "рыцарей Лебедя".
Рассказывали, что, когда Наполеон вступил в Москву, Лунин просил послать его парламентером к императору французов, чтобы зарезать его кинжалом во время передачи письма от главнокомандующего; понятно, что Кутузов ему этого не позволил. И совершенно объяснимо, что Каблуков помешал ему сейчас неразумно воспользоваться предложением цесаревича, которое, разумеется, следовало рассматривать как проявление раскаяния в необдуманном поступке, но никак не воспринимать буквально. Что это за тяга к покушению на царственных особ? Ведь Бонапарт, пусть и узурпатор, все же был коронован папой римским, а Константин Павлович — наследник престола!..
На следующий день полк продолжил движение к Лерраху, где разместилась теперь главная квартира. Вести прилетали утешительные: граф Ланжерон со всех сторон блокировал Майнц, граф Вреде с австро-баварским корпусом занял Кольмар, а граф Витгенштейн гонит французов к Страсбургу! Только Гамбург еще держался, умело обороняемый маршалом Даву.
Несколько фур, пробиравшихся навстречу колонне, свернули на обочину; в них сидели французские пленные, которых охраняли прусские жандармы. К Кошкулю, задумчиво покачивавшемуся в седле, подъехал вахмистр.
— Ваше высокоблагородие! Там один пленный француз приказал вам поклониться.
Петер смотрел на него, не понимая.
— Какой француз? Где?
— Вон там, на возу, ваше высокоблагородие.
Кошкуль обернулся назад, фура уже отъехала саженей на сто.
— Да как ты его понял?
— А он по-русски говорит, как вы или я.
Повернув коня, Кошкуль поскакал за фурой.
— Кто здесь говорит по-русски? — спросил он громко, поравнявшись с конвоем.
С телеги соскочил уланский офицер и встал вполоборота к Петеру, закрыв лицо руками.
— Мне совестно смотреть на тебя, Кошкуль! — воскликнул он. — Я Булгарин!
Булгарин?.. Воспоминания нахлынули вперемешку: дортуары Кадетского корпуса, рукописный журнал со стихами, которые сочинил "один поляк из гренадерской роты", "Господин Булгарин! Ступайте в умывальную!"; поход, деревня, лошади с торбами на мордах, крепыш с полудетским лицом раскинул крестом руки у дверей курной избы: "Господа, вы опоздали! Здесь уже стоят уланы!"; награждение в Мраморном дворце: "Корнет Булгарин! Штабс-ротмистр Кошкуль! Поздравляю и желаю вам больше!" Кажется, кто-то из старых товарищей по Кадетскому корпусу говорил Петеру, что Булгарин служит теперь Наполеону и уехал воевать в Испанию, но он тогда не поверил…
— Как тебе не стыдно говорить со мною, подлец!
Булгарин отнял руки от лица и молитвенно сложил их против груди.
— Я виноват, я знаю; я мог бы объясниться… Поверь мне, я в крайности! Я уже сутки ничего не ел; прошу тебя, дай мне немного взаймы. Я непременно верну, клянусь сединами своей ма…
Кошкуль торопливо раскрыл кошелек, не глядя зачерпнул несколько монет, бросил на землю и ускакал.
— Норвегия передана Швеции, Скандинавский полуостров обязан вашему величеству своею безопасностью и независимостью; сие событие произошло на равнинах близ Лейпцига и в стенах сего города, — диктовал Бернадот письмо к императору Александру. — Народы Европы соединились там, и ваше величество были Агамемноном того памятного сражения. Швеции нечего предложить вашему величеству, кроме ордена Меча и признательности. Соблаговолите принять и то, и другое; король, мой государь, поручил мне преподнести их вам. Орден Меча — это наш Георгиевский крест; смею надеяться, что ваше величество соизволит принять этот знак уважения.
