Подметные листы коменданту больше не приносили, баварцы и даже поляки держали их в руках, покидая крепость, — надеялись, что эти бумажки послужат им охранной грамотой. Французов оставалось меньше шести тысяч штыков, а на прочих Рапп полагаться уже не мог. Измученные работой и бессонницей, питаясь дрянным хлебом и получая в день унцию конины — от полудохлых кляч, прежде вращавших жернова, — люди все же продолжали отражать ночные атаки. Обстрелы не прекращались ни днем ни ночью, еще два редута обратились в руины, зато батарею Гюдена русским взять не удалось, но борьба была слишком неравной. Капитан Марнье вызвался пробраться во Францию, чтобы сообщить императору об их отчаянном положении. Ночью он вместе с горсткой храбрецов подплыл к ближайшей канонерке, захватил ее, а утром, якобы маневрируя вместе с английским флотом, ускользнул от него в тумане.
Во второй половине ноября герцог Вюртембергский вызвал Раппа в Лангфур на переговоры. Он долго распинался, превознося свои собственные средства и преуменьшая обороноспособность Данцига, расписывал ужасы Сибири, уверял, что военные действия уже перенесены во Францию, оборона крепостей лишилась смысла, Штеттин уже сдался… Рапп выслушал все это бесстрастно — он уже принял решение, направляясь сюда. Он сам предложил заключить временное перемирие для обсуждения условий возможной капитуляции.
Переговоры шли трудно. Рапп обещал сдать крепость через месяц — ко дню рождения императора Александра, но при условии, что шестьсот человек смогут покинуть ее с оружием, забрав две пушки, а прочие свободно разойдутся по домам, дав слово не воевать больше в эту кампанию; герцог требовал передать в залог остров Вестерплятте, опасаясь, что датчане воспользуются им для присылки продовольствия и все пойдет прахом.
Туман в голове, сосущая пустота внутри, грохот взрывов доносится как сквозь вату. Как быть? Продолжать обороняться значит проливать кровь ради удовольствия пролить ее. Рапп не может губить чужие жизни без высшей цели. Данциг пожирают пожары, а жители, превратившиеся в прозрачные тени, уже не в силах их тушить. Наполеон не может помочь Данцигу, но и Данциг уже не может помочь Наполеону. Вернувшиеся из Лангфура комиссары привезли новый вариант капитуляции, подписанный герцогом Вюртембергским; Рапп поставил свой росчерк и швырнул перо на пол.
В фортах теперь хозяйничали русские, но второго декабря, в годовщину коронации Наполеона, французы палили изо всех пушек. А через три дня император Александр, уведомленный о предстоящей сдаче Данцига, прислал курьера с запрещением выпускать из крепости гарнизон иначе, как пленными в Россию.
Из темных туч сыпались мягкие хлопья снега, которые таяли в грязных лужах, но оставались лежать на пожухлой траве. Рапп лично отправился к герцогу и вынужден был дожидаться его с четверть часа, потому что герцог поздно лёг после вчерашнего бала и еще не успел привести себя в порядок. Лицо Александра Вюртембергского казалось грубо вытесанным из полена. Предложив генералу выпить с ним кофию, он долго и многословно объяснял, как ему досадно, ведь кондиции уже подписаны и он дал слово, которое привык держать, о чем и государю отписал, однако воля государя превыше его собственной, если царь в ожидаемом от него ответе не согласится на принятые условия, поделать будет ничего нельзя, разве что восстановить все как было: осажденные вернут себе форты и примут обратно отпущенных пленных. Рапп понимал, что над ним издеваются. Еще никогда он не чувствовал себя таким униженным и бессильным. Герцог сообщил ему, что Мод-лин сдался первого декабря, Замостье — еще раньше. Это совершенно точно, как и то, что союзные армии перешли за Рейн; из партикулярных же писем он известился о том, что Голландия отложилась от Франции, выгнала французов и формирует свои войска, принц Оранский прибыл в Амстердам, занятый отрядом генерала Бенкендорфа, и с восторгом был провозглашен голландским королем, над Роттердамом, Гаагой, Лейденом и Харлемом тоже реет оранжевое знамя, Бреда скоро падет…
Снег больше не таял и падал уже не хлопьями, а сеялся неудержимо, как мука через решето. Мороз был градусов десять, солдаты прыгали с ноги на ногу и хлопали себя руками по бокам. Рапп объявил всем нефранцузам, чтобы оделись поприличнее: пришла пора расставаться. Первыми из Данцига вышли триста баварцев, на следующий день — четыреста саксонцев и вюртембергцев, поклявшиеся не обращать оружия против французов. Они шли в ногу, в полной боевой выкладке, хотя подсумки были пусты, и генерал смотрел на них с гордостью: это солдаты!
