— Вы как будто сердитесь — с чего бы это? Я вам скажу, что будет: вы не станете воевать со мной.
— Если вы так думаете, сир, то вы погибли, — ответил Клеменс даже слишком резко. — У меня было такое предчувствие, когда я шел сюда, теперь же я в этом уверен.
Быстрые шаги с позвякиванием шпор удалились под всколыхнувшийся шорох, шарканье, бормотанье… В приемной свечи горели; генералы всматривались в лицо Меттерниха, пытаясь прочитать в нем приговор. Он сохранял бесстрастное выражение, ни на кого не глядя и никому не кланяясь.
Бертье проводил его до самой кареты.
— Довольны ли вы императором? — шепнул он, убедившись, что их никто не слышит.
— Да, он дал мне все необходимые пояснения, — ответил Меттерних. И добавил, поставив ногу на подножку: — Ему конец.
Отложив зрительную трубу, Наполеон поднес к глазам карту, слушая пояснения Бакле. Тому приходилось почти кричать, чтобы перекрыть шорох множества лопат, стук ломов, звон топоров — саксонские крестьяне копали рвы, делали засеки, расширяли дороги; саперы наводили мосты и строили редуты для защиты апрошей. Дрезден превращали в крепость, способную отразить армию Бернадота с севера, Блюхера с востока и Шварценберга из-за Богемских гор. О, этот орешек будет им не по зубам! Если, конечно, ждать их в Дрездене, а не идти навстречу, чтобы разбить поодиночке. Бакле прав: в действиях союзников нет никакой системы, они неизбежно наделают ошибок. Им никогда не сравняться с нами в быстроте маневров…
Двести тысяч солдат! Глупости! Бравада, фанфаронство! Шварценберг сможет набрать от силы тысяч семьдесят пять. Но как уверенно говорил этот ушлый венский щеголь! Он что-то скрывает. У него всегда припасен козырь в рукаве. Французская армия сейчас сильна как никогда; австрийцы должны понимать, что первый удар придется именно по ним; если они все же решились на войну, то… Они на что-то рассчитывают. Удар в спину? Новый переворот в Париже? Очередное покушение?..
Маре сообщил о прибытии Фуше, который просит об аудиенции, и о приезде шведского консула Синьеля. Синьель настаивал на том, чтобы передать ответ кронпринца лично в руки императору, однако вот письмо Бернадота, адресованное министру. Наполеон взял его у Маре и пробежал глазами. Та-та-та, слова, слова, слова, упреки, оправдания, уверения в дружбе… Он хочет Норвегию и обещает свою шпагу тому, кто добудет ее для него! И просит двадцать миллионов сверху! Скомкав письмо, император швырнул его в угол.
— Мне не нужны такие друзья, которых можно удержать только деньгами! Кстати, Англия всегда может перебить ставку. Требовать Норвегию! Какая наглость! Я не собираюсь грабить Данию, раз Бернадоту пришла такая блажь! Отправьте этого консула обратно, я его не приму.
— А герцог Отрантский, сир?
— Пошлите за ним.
Щеки Фуше как будто ввалились еще больше, лицо напоминало череп, только в глазницах светились угольки зрачков. Наполеону сразу вспомнились древние легенды о вернувшихся с того света, чтобы разделаться с земными делами…
— Вы слишком поздно приехали, господин герцог.
— Сир, я спешил, как мог, предоставить себя в распоряжение вашего величества.
— Что ж вас здесь не было до моего большого разговора с Меттернихом! Вы бы постигли его.
— Сир, я не виноват.
— Ступайте к Бертье, он введет вас в курс дела. Потом сообщите мне ваши мысли об этих проклятых австрийских переговорах, суть которых я не могу ухватить. Они хотят без драки получить деньги и провинции, которые я взял на шпагу. Нам нужна вся ваша ловкость, и помните: я не желаю обкорнать ни мое могущество, ни мою славу! Нарбонн кое о чем просветил нас, вам расскажут об этом. Жду вас через два дня.
Фуше откланялся.
Меттерних все еще в Дрездене, чего-то выжидает. Вероятно, ответа от Шварценберга, которому он написал в самый вечер того долгого разговора. Ничего, рано или поздно ему придется убраться, объевшись «завтраками», которыми кормит его Маре. И больше никаких аудиенций! Сегодняшний вечер можно будет провести в театре; мадемуазель Жорж играет Беренику.
…Наполеон ушел после четвертого акта, не дожидаясь сцены расставания влюбленных, в которой жаждущие смерти обрекают себя на жизнь. Жозефина всегда над ней рыдала… В кабинете горели свечи, секретари все еще строчили что-то, шурша своими перьями, снизу неясно доносились голоса ординарцев, раскаты хохота… Вдруг голоса резко смолкли, потом сделались громче. Предваренный звенящим топотом сапог со шпорами, в двери ворвался курьер, сверкая белками глаз на запыленном лице. Император взломал печать, начал читать, невольно вскрикнул.
— Сульт!.. Где он? Немедленно найдите Сульта!
Утро выдалось промозглым, совсем не похожим на вчерашний погожий вечер. Небо укуталось в облака, сулившие дождевую морось; ветер бесцеремонно задирал юбки липам. Наполеон бродил по дорожкам парка меж давно не стриженных кустов. Голова казалась набитой ватой — он дурно спал. В последнее время он часто просыпался ночью, зато днем иногда клевал носом. Лучше всего голова работала после полуночи… Но не сегодня. Руки уже заледенели, а ясности в мыслях так и не появилось.
