На ночевки становились в чистом поле, у быстро гаснувших костров. На рассвете, когда ударяли заморозки, заиндевевшие волосы на головах примерзали к земле. Люди вставали с трудом, дрожа от холода, ковыляли вперед, запинаясь и спотыкаясь. Тех, кто не мог подняться, казаки приканчивали пиками, или же ратники поджигали солому, служившую постелью. Пленные брели дальше, держась друг за друга; многие пылали в лихорадке, страдали от рвоты и кровавого поноса, но отойти по нужде, когда не приказано привала, значило лишиться жизни: казаки с пиками были наготове, только мужикам из конвоя, страдавшим теми же хворями, разрешалось отбегать в сторонку и присаживаться, спустив штаны. Буиссон шел из последних сил, кутаясь в шинель, которая досталась ему от сержанта, умершего от дизентерии.
В одном из польских городов пленных офицеров загнали в длинный узкий погреб, уже набитый людьми. Пол был залит слякотью выше щиколоток, со стен капала вода. Дверь из этого узилища выходила в подвал, где в такой же грязи лежали солдаты — промокшие до костей, голодные, больные. В тот день пленных позабыли накормить, а поутру они узнали, что им снова заменили конвой: дальше их погонят калмыки и башкиры.
Низкорослые, недокормленные лошадки, взнузданные простой веревкой с деревяшкой вместо удил и покрытые подушками вместо седел, плелись кое-как по грязи, понурив головы с длинными ушами. Всадники в шароварах, заправленных в короткие сапоги из сыромятной кожи, в тулупах поверх голубых кафтанов и в отороченных мехом шапках бренчали подвешенными к поясу саблей, ножом и точильным камнем; за плечами у башкир были лук и колчан со стрелами. "Император прав, — думал про себя Буиссон, — нужно заманить неприятеля во Францию, где ему солоно придется, и постепенно истребить. Во всех сражениях потери Великой армии были меньше, чем у союзников. Лишившись лучших солдат, союзникам придется бросить в бой трусливых мужиков, способных бить только лежачих, и этих лучников на заморенных лошаденках. И вот тогда мы заключим мир на наших условиях!"
Отставших теперь приканчивали копьями калмыки, забирая себе жалкие пожитки уже обобранных, измученных людей, зато башкиры, напротив, вели себя дружелюбно и даже делились с пленными табаком. На марше они пели протяжные песни, а на привалах доставали флейты — "курай" — и наигрывали на них печальные, заунывные мелодии. Французы любили слушать эту музыку, которая странным образом напоминала им далекие голубые горы, зеленые холмы, свирели пастухов, деревенские танцы под волынку и шалюмо; они искренне аплодировали музыкантам, прося их играть еще. А утром надо было снова отправляться в путь, отмечая его кровавым пунктиром из мертвых тел.
Провизию пленным не выдавали. Если удавалось заночевать в деревне, офицер приказывал крестьянам дать им хлеба и воды. Выждав, когда калмыки отвернутся, добрые люди пихали в дрожащие руки сыр, сухари, мешочки с пшеном, которые французы прятали в котомки, висевшие на шее, но такое счастье выпадало редко. В поле, если повезет, можно было выкопать мерзлую картофелину или свеклу, найти несколько листов вялой капусты и сварить похлебку в глиняном горшке, который каждый носил с собой, но такая пища не насыщала, а только вызывала резь в желудке, усиливая понос. Голод и холод постепенно вытравливали чувства сострадания и товарищества, каждый был сам за себя — угрюмый, нелюдимый, безжалостный к чужим слабостям и боли. Беззащитные перед надсмотрщиками, французские офицеры срывали зло друг на друге, припоминая малейшие упущения и промахи, которые будто бы и привели к пленению, к нынешней невыносимой жизни в десять раз хуже смерти. Слушать, как едва живые, качающиеся от ветра люди осыпают друг друга злобной бранью, было невыносимо. Неужто им мало страданий, что они сами добавляют к ним новые? — мрачно думал Буиссон. В училище им внушали, что офицер должен быть стойким, подавая пример выдержки солдатам. Среди пленных офицеров он был самым младшим, и какой же пример они подавали ему?
В Белостоке отказались принять больных под тем предлогом, что в городе нет военного госпиталя. Живые скелеты потащились в Гродно, где были госпитали и лазареты — Боже правый! Едва взглянув на это преддверие могилы, Буиссон понял, что ни за что на свете не останется здесь. Он умрет стоя.
