Иногда Мильвасена по собственному желанию рассказывала о прежней жизни в Хальконе, хотя на Майины вопросы отвечать не любила. Однажды она призналась, что еще девственница. Очевидно, убийцам, подосланным к ней в дом, строго-настрого запретили прикасаться к дочери Энка-Мардета; такой же приказ получил тризат, под командованием которого Мильвасену отправили в Беклу. Девушка спросила у Майи, не упоминал ли Сенчо о своих дальнейших намерениях, но Майя только покачала головой и сказала, что верховный советник решил сделать дочь барона своей невольницей еще тогда, когда договаривался с Кембри об убийстве всего семейства. Мильвасена горько зарыдала, полагая, что повинна в гибели родных, ведь осведомители верховного советника наверняка донесли ему о ее существовании. Майя попыталась объяснить ей, что дело вовсе не в этом, но Мильвасена ей не поверила – она вообще не придавала большого значения словам невежественной тонильданской потаскушки, не умеющей даже написать свое имя. Майю такое отношение задевало и обижало: иногда она начинала рассказывать Мильвасене о Морке и Таррине, о своей жизни на озере Серрелинда, но в ответ слышала только уклончивые, оскорбительно вежливые замечания. Очевидно, баронская дочь не стремилась обзавестись подругами среди невольниц.
– Ох, ничем ей не угодишь! – пожаловалась Майя Оккуле однажды ночью. – Пыжится, будто мы ей все должны.
– Дай ей время, банзи, – сказала Оккула. – Погоди, она пообвыкнется. В нашей жизни друзей выбирать не приходится. Глядишь, Мильвасена нам и пригодится. И вообще, ты хоть представляешь, каково ей, бедняжке? Вот наш боров оклемается, захочет потешиться… Знать бы еще, когда именно ему это в голову взбредет.
Мало-помалу, несмотря на все недоразумения, девушки притерлись друг к другу. Однажды Майя, неожиданно для себя, стала выгораживать Мильвасену перед Теревинфией – сайет решила, что хальконская невольница слишком многого требует от Огмы, хотя девушка редко о чем просила прислугу.
К концу сезона дождей Теревинфия, несмотря на беспокойство о здоровье верховного советника, пребывала в прекрасном расположении духа. Каждая сайет, пользуясь распущенными нравами верхнего города, стремилась к извлечению наибольшей выгоды из невольниц и, с позволения хозяина, следила за тем, чтобы ее подопечные завоевали расположение богатых господ. Оккула, вернувшись с пиршества у Эльвер-ка-Вирриона, похвасталась Майе, что привлекла внимание молодых Леопардов и их приятелей. Правота Оккулы вскоре подтвердилась. Сенчо, затаившись, как жирный паук, оплел город липкой паутиной страха, однако многие юноши из знатных семейств, узнав о том, что верховный советник занемог и ему недосуг лично принимать посетителей, стали обращаться к Теревинфии с просьбами оказать содействие (разумеется, за определенную мзду) в более близком знакомстве с чернокожей невольницей, которая недавно околдовала семьдесят гостей в маршальской пиршественной зале. Выступление Оккулы, напугавшее и восхитившее зрителей, вдобавок – как, впрочем, и любые потрясающие воображение происшествия, от публичной порки до землетрясения, – вызвало в них такой восторженный трепет и неудержимое любострастие, что многие желали испытать это еще раз. Ни Майя, ни Оккула не рассказывали Теревинфии о случившемся, поэтому сайет удивилась неожиданному наплыву просителей, но, втайне довольная таким положением дел, объясняла, что Оккула – невольница весьма взыскательная, поклонников у нее хоть отбавляй и лиголь ей полагается значительный; вдобавок она – хозяйская любимица, а потому время на развлечение посторонних у нее ограниченно, однако же за определенное вознаграждение возможно изыскать способ удовлетворить настойчивые желания знатных господ. Юноши с готовностью расставались с огромными суммами в подтверждение своих намерений, но Теревинфия, быстро смекнув, какое нежданное счастье ей привалило, решила, что доступ к чернокожей рабыне следует ограничить даже для самых богатых. Во-первых, неожиданную популярность Оккулы (как и деньги, полученные за услуги невольницы) следовало скрыть от Сенчо, – разумеется, подобный поступок был чреват опасными последствиями, однако, учитывая нездоровье верховного советника, это могло сойти Теревинфии с рук. Во-вторых, чернокожая девушка привлекала не мимолетной красотой и похотливостью, как Мериса, а своими уникальными талантами, а значит, вспыхнувший к ней интерес следовало поощрять и поддерживать, будто пламя в очаге. Более того, предполагая близкую кончину верховного советника, сайет надеялась, что ей представится случай выгодно продать Оккулу или даже выдать ее замуж.
