К Майе легко вернулось радостное, праздничное настроение. Великолепные яства и вина, роскошная обстановка, приветливое отношение Неннониры и других шерн убедили Майю в том, что все кругом восхищаются ее красотой – за исключением уртайца, но даже это больше не вызывало в ней раздражения. Она решила, что бедняга просто не умеет обращаться с женщинами, однако, как и всем остальным мужчинам, ему льстит внимание красавицы, пусть и рабыни. Майя прониклась к нему сожалением и решила вести себя приветливо – не только ради Кембри, а из врожденного добродушия.
Время от времени она поглядывала на соседний стол, где рядом с виноторговцем сидели Эльвер-ка-Виррион и Мильвасена. Дочь хальконского барона с отрешенным видом внимала восторженным речам маршальского сына и вежливо, но кратко отвечала на его беспрестанные вопросы и замечания. Очевидно, ее манеры привели Эльвер-ка-Вирриона в восторг. Юноша, не обращая ни на кого внимания, старался во всем угодить Мильвасене и несколько раз был вознагражден ее робкой улыбкой.
«Ну конечно, она теперь среди своих», – неприязненно подумала Майя, ощутив легкий укол ревности, однако мимолетное раздражение быстро испарилось в царящей вокруг атмосфере праздника.
На этом пиршестве Майя впервые начала понимать разницу между хорошим вкусом и показной, кричащей роскошью. В тонильданской глуши она об этом не задумывалась, а теперь ей бросился в глаза контраст между убранством пиршественной залы и обстановкой в доме верховного советника. Здесь, во дворце Баронов, Майю поначалу поразило отсутствие роскошных шпалер, резной мебели, скульптур и всевозможных дорогих безделушек, переполнявших особняк Сенчо. Внезапно Майя задумалась, заметит ли верховный советник пропажу одного из множества ценных предметов, наверняка попавших к нему из имущества поверженных врагов. С наслаждением вгрызаясь в жареную утиную ногу, она решила, что Теревинфия, должно быть, продает вещи без ведома хозяина. Пиршественная зала, напротив, была обставлена с необыкновенным изяществом, отражавшим тонкий вкус Саргета. Очевидно, виноторговец не кичился своим богатством, а пытался создать для гостей атмосферу величавой красоты и гармонии. Майя запоздало сообразила, что сдержанность – не обязательно признак бедности. Зеленые драпировки на стенах и влажная зелень папоротников и плюща – не важно, дорогие или дешевые, – служили прекрасным фоном для роскошно одетых гостей, оттеняя и черно-алый абшай Эльвер-ка-Вирриона, расшитый серебряным шнуром, и темно-синее платье Неннониры, и изысканное ожерелье Байуб-Оталя.
Вдобавок о разнице между Сенчо и Саргетом напоминало и еще одно, почти забытое Майей удовольствие – музыка. В особняке верховного советника о музыке даже не вспоминали – так не думают в темном подвале о звездах на небе. Разумеется, Сенчо мог позволить себе нанять отличных музыкантов, однако ему это не приходило в голову – он не любил и не понимал музыку, но вовсе не потому, что был рожден в нищете; к примеру, Зуно или даже Таррин, внезапно разбогатев, обязательно бы услаждали свой слух всевозможными мелодиями. Постепенно Майя начала понимать, почему многие с презрением относятся к Сенчо, хотя вынуждены его страшиться и выказывать ему почтение, приличествующее сану верховного советника.
Майя улыбалась и с детской непосредственностью развлекала уртайца, то мягко подшучивая над ним, то рассказывая какие-то истории (искусство вдумчивой беседы было ей неведомо), но все время прислушивалась к протяжным переборам киннары и негромкому ритмичному бою барабанов, сопровождаемому заунывным плачем флейт. Звуки метались под потолком залы, будто ласточки над темной водой. В воображении Майи возникло озеро в лесной чаще, напев флейт солнечными лучами скользил между деревьями, а тихие переливы зерды и дерланзеля казались далеким шелестом листвы. Печальный палтешский роган до слез растрогал Майю. Байуб-Оталь тоже поддался очарованию музыки и тихонько отстукивал ритм по столешнице, а потом с понимающей улыбкой посмотрел на свою спутницу. Она удовлетворенно улыбнулась – оказывается, ему очень легко доставить удовольствие – и ласково коснулась плеча уртайца.
Майя мельком взглянула на Мильвасену и невольно поразилась ее тонкой, нежной красоте. Дочь хальконского барона с почтительным вниманием слушала Эльвер-ка-Вирриона, и в некогда унылом взгляде огромных темных глаз сквозило некоторое оживление. Юноша умолк, и Мильвасена с улыбкой кивнула, ответив что-то на его замечание. Майя прежде считала девушку необщительной и замкнутой, но лишь теперь сообразила, что в невольничьих покоях Мильвасене было не с кем и не о чем разговаривать, да и постигшие ее несчастья не располагали к задушевным беседам. Сейчас, в более привычной обстановке, она словно бы вернулась к прежней жизни, старалась не выказывать своего горя и держалась с достоинством, подобающим девушке знатного рода.
