Форнида невозмутимо ущипнула девушку за мокрую ягодицу:
– Пухленькая… Верховный советник тебя хорошо кормит?
Внезапно в парке раздался громкий протяжный вопль – мучительный, предсмертный крик мужчины. Все разговоры стихли, и тут же из-за деревьев прозвучал истошный женский визг и мольбы о помощи. Майя с ужасом различила голос Оккулы.
Сенчо доел трильсу, смешанную с пряным вином и медом, отвалился на подушки, жестом велел чернокожей невольнице размять ему живот и удовлетворенно вздохнул: вечер удался – уртайская вдовица, презрев свою заносчивую гордость, долго и смиренно умоляла верховного советника о прощении. Еще несколько провинциальных баронов хотели поговорить с Сенчо, однако он всем отказал. Насладившись отменным ужином и неумеренными возлияниями, верховный советник возжелал удовольствий плотских, а не умственных, понимая, что обильное угощение притупило его обычно острый ум и что сейчас лучше воздержаться от сложных, но утомительных интриг и коварных ухищрений.
Ему захотелось ласк тонильданской рабыни, но она еще не вернулась. Что ж, спешить было некуда, можно и вздремнуть, восстановить силы, потраченные на поглощение еды, – юная невольница относилась к своим обязанностям с чрезмерным воодушевлением. Сенчо рассеянно предавался излюбленным грезам о том, как он пожирает целый мир: огромные тучные стада, колосящиеся поля и шумные города, озера, реки и ручьи, корзины пухлых младенцев и телеги мальчишек и девчонок, – а потом, когда весь мир исчезает в его ненасытной утробе, засыпает крепким сном, в то время как боги по его повелению создают новый мир, и Сенчо, проснувшись, снова начинает его пожирать. Верховный советник с удовольствием вспоминал о совершенных злодеяниях: как он уничтожал своих врагов, как наживался на их смерти, как присутствовал на судах и на казнях, как приговоренные умоляли о пощаде, как предлагали в обмен на жизнь все свое состояние и имущество – то самое имущество, которое все равно попадало в руки Леопардов. Вот и половина имения Энка-Мардета вскоре перейдет к нему, Сенчо. Ах, как славно, что у него теперь в невольницах баронская дочь, – он очень тщательно готовился к этому шагу, потратил немало денег на подкуп солдат, но оно того стоило.
Верховному советнику редко выпадало исключительное удовольствие издеваться над девушкой знатного рода и подвергать ее всевозможным унижениям. Обычные рабыни, не обладая ни гордостью, ни достоинством, зачастую не сознавали оскорблений и считали их знаками хозяйского внимания, а потому совершенно не испытывали страданий. Да, приятно было внушить тошнотворное отвращение надменной шерне, спутнице маршальского сына; дешевая потаскушка слишком много о себе возомнила, но Сенчо ей напомнил, кто она на самом деле. Впрочем, с прославленными шернами следовало соблюдать осторожность – у них слишком широкие связи. А невольниц унижать бесполезно – они и без того унижены.
Умелые пальцы чернокожей рабыни, ловко разминая вздутое брюхо верховного советника, пробудили в Сенчо похоть; он недовольно огляделся. Куда это запропастилась тонильданка? Похоже, девчонка стала заноситься, наверняка возомнила себя хозяйской любимицей. Может быть, даже решила, что он питает к ней какие-то чувства. Что ж, придется ей объяснить, что к чему, а заодно и Мильвасену помучить. Надо посоветоваться с Теревинфией, она что-нибудь подходящее придумает. А пока плоть требовала своего, и немедленно.
Черная невольница склонилась над ним, что-то нашептывая, ласково касаясь розовым языком его губ. Вот кто в своем деле искусница! Сенчо гордился своим приобретением и даже начал доверять ей. Когда ему нездоровилось, она лучше Теревинфии знала, как ему помочь, будто между ними возникла какая-то странная связь. Инстинктивно Сенчо понимал, что в ней, так же как и в нем самом, скрыта жестокость и злоба. Сердце верховного советника переполняла смертельная ненависть к богачам, которые заметили голодного сиротку только тогда, когда он научился потакать их мерзким желаниям. Сенчо мечтал всех их уничтожить. Похоже, и она этого жаждала, – во всяком случае, она жаждала уничтожить что-то. Или кого-то. Это верховный советник ясно осознавал. Чернокожая невольница жила ненавистью – он пока не разобрался, что или кого именно она ненавидела, но понимал, что из нее может получиться хороший осведомитель.
Она посмотрела ему в глаза и забормотала что-то на непонятном, шипящем наречии – какое-то приглашение, обольстительное и развратное. Отклонить его было невозможно. Да, она ублажит его лучше тонильданки. Ах, как прекрасна его жизнь! Он неимоверно богат, враги его повержены и уничтожены, любая роскошь ему доступна, любое его желание будет удовлетворено. Непонятные, таинственные слова звучали волшебным заклинанием, беспрекословным подтверждением вседозволенности. Да, чернокожая заговорщица его хорошо понимала. Он пылал к ней страстью.
