– Ушел в верхний город, на поиски владыки Рандронота – тот куда-то запропастился.
В створку ворот с громким стуком врезался булыжник, брошенный из толпы; во все стороны полетели щепки.
– Выведите лучников вперед и велите горожанам расходиться. Если не повинуются, стреляйте, – приказал Мендел-эль-Экна. – И не мешкайте.
– Майя! Майя! – окликнули ее из толпы Мериса и Зирек.
Майя схватила капитана за руку:
– Вон мои спутники, капитан. Помните, я говорила, что мы в суматохе потерялись? Прошу вас, пропустите их.
– Эй, отведите этих двоих в караулку! – крикнул Мендел-эль-Экна. – И вы тоже ступайте, сайет. Здесь вам не место. Носилки сейчас принесут.
Именно в эту караулку годом раньше, в такой же жаркий летний день, Зуно привел двух обессилевших невольниц – Майю и Оккулу.
Чуть погодя туда вошли Зирек с Мерисой. У белишбанки была разбита губа, а на руке алела длинная царапина.
– Вот и все, сейчас вас выпустят, – сказал капитан и спросил Байуб-Оталя: – Вы идти сможете?
– Если не смогу, остановлюсь, – пожал плечами субанец.
– В таком случае не задерживайтесь. Сайет, я дам вам двух носильщиков. Вашему другу нужен лекарь и заботливый уход, иначе ему не выжить. Как доберетесь до места, отправьте моих людей назад.
Майя со слезами на глазах поцеловала ему руки и рассыпалась в благодарностях.
– Ну что вы, сайет, – смущенно ответил капитан. – Ради вас я на все готов. Владыке Рандроноту я доложу, что вы и ваши друзья в безопасности.
Тризат открыл калитку в воротах, путники скользнули наружу, и дверь за ними захлопнулась. Впереди с обеих сторон поднимались наклонные стены наружного ограждения, ведущие к караванным трактам.
– Куда пойдем? – спросил Байуб-Оталь, тяжело дыша.
– Куда прикажете, мой повелитель, – сказала Майя.
– Лучше всего – на юг, – заметил Зирек. – И хорошо бы с тракта свернуть, чтобы никому на глаза не попадаться, а то мало ли…
– Что ж, пойдем на юг, – вздохнул Байуб-Оталь.
Чуть погодя Майя оглянулась. Вдали чернела восточная стена города, над ней поднимались темные клубы дыма, прорезанные яркими языками пламени. Шум и крики превратились в глухой рокот, будто где-то гудел потревоженный пчелиный рой.
– Злокозненное место, – прошептала Майя.
– Что? – спросил Зирек, не расслышав.
– Да так, ничего… – ответила она. – Вспомнилось… А хлеб и сыр у тебя?
Беклы она больше не видела.
Майя доила коров – с детства знакомое занятие. Сноровка не исчезла, но изнеженные руки ломило, по запястьям разливалась ноющая боль, коромысло оттягивало плечи. Деревянные башмаки глухо постукивали по глинистой, выжженной солнцем тропинке, и это успокаивало. Покойно было и в темном хлеву: сквозь щелки в досках проникали тонкие лучики света, коровы переминались в стойлах, пахло навозом и родниковой водой. Хотя опасность еще не миновала, Майя радовалась привычной работе и втайне гордилась тем, что справляется лучше всех, – Мериса и Зирек ничего не знали о крестьянской жизни.
Майя с усилием выпрямилась, поудобнее перехватила коромысло, прошла из хлева через двор и кухню в крошечную маслобойню и перелила молоко из ведер в большие глиняные горшки на полке над пахталкой.
Даже в маслобойне было жарко, того и гляди молоко скиснет. Что-то пойдет на продажу, но бóльшая часть останется в усадьбе – из него собьют масло, сделают сыр и простоквашу, а то и просто выпьют. Хозяйство было небольшим, хотя и лучше Моркиной делянки посреди тонильданской пустоши, но не зажиточным, как усадьба, где Майя познакомилась с Гехтой. Керкол, его жена Клестида и ее четырнадцатилетний брат жили скромно, но не голодали – всем хватало и черного хлеба, и сыра, и брильонов, и тендрионов. Незваные гости хозяев не объедали, и деньгам Керкол был рад. Вдобавок лишние руки в крестьянском хозяйстве не помеха.
На кухне Майя скинула башмаки и ополоснула руки в кадке у двери. Грязную воду после ужина выплеснут во двор и наполнят кадку водой из ручья. Майя провела по щекам мокрыми руками и утерла лицо чистым лоскутом. Тут на кухню вошла Клестида – бойкая, складная, пышущая здоровьем женщина – с годовалым младенцем на руках. Смышленая и приветливая, она уговорила своего медлительного и немногословного работягу-мужа позволить незнакомцам остаться в усадьбе – сам он, как все крестьяне, с подозрением относился к посторонним.
– Ты уже с дойкой управилась? – спросила Клестида, сверкнув в улыбке ровными белыми зубами.
– Ага, – кивнула Майя. – Как наловчилась, дело быстрее пошло.
– Вот и славно. Ну вы ж, почитай, дней десять уже у нас.
– Сегодня десять будет, – согласилась Майя. – Как он там?
– Бедняжка твой? На поправку идет. Паренек за ним приглядывает.
Хозяева не расспрашивали нежданных гостей, кто они и откуда пришли. Клестида только к Майе обращалась по имени, Байуб-Оталя величала господином, Зан-Кереля звала бедняжкой, Зирека – пареньком, а Мерису – «твоей подругой», полагая, что все они беженцы откуда-то издалека; ни Клестида, ни Керкол в Бекле никогда не бывали.
